Противоречия лежат в основе творчества. Вечный конфликт цивилизации и мертвой материи (энтропии и информации). Антагонизм сознания и глубинных пластов психики, вскрытый Фрейдом. Столкновение интересов человека и общества.
Мы обращаемся к весьма деликатной проблеме взаимоотношения Искусства и Власти, художника и системы управления.
Основная цель любого господства есть его сохранение. Для этого правящая группа должна подчинить общество своим интересам. Три метода позволяют добиться такого результата.
Прямое насилие, характерное для рабовладения и феодализма, и для военных держав на любой ступени исторического развития.
Экономическая эксплуатация — присвоение чужого труда за счет права собственности или игр обмена. Соответствующая социальная система (капитализм) весьма эффективна, но недостаточно устойчива.
Наконец, третий путь. Насилие информационное: убедить народ в том, что его чаяния совпадают с желаниями руководства, подменив в сознании людей реальный мир и реальные общественные отношения выдуманными, идеальными. В рамках такой системы индивидууму внушается, что он счастлив и свободен; до определенной степени это, обычно, удается, чем и достигается социальная стабильность.
Издревле пропаганда освящала любое угнетение, а в наши дни, когда информационное неравенство людей стало определять их экономические и социальные отношения, «третий путь» господствует безраздельно. Общество настолько опутано последовательным, продуманным, многоуровневым обманом, что едва ли сами сотрудники «Министерства Правды» понимают, какова же ситуация в действительности, насколько искажены хотя бы их собственные представления о происходящем.
«Правду… я сам себе не говорил правду уже столько лет, что забыл, какая она…» (Е. Шварц).
Общество уподобляется человеку, сознание которого спит. Его деятельность, выглядящая в иллюзорном мире мудрой и гуманной, на самом деле рефлекторна и направлена на насыщение аппетитов руководящей прослойки.
(В качестве примера: лет пять назад учительница географии в школе, где мне довелось проводить эрудитбой, решительно и искренне выступила против зачисления Афганистана в «горячие точки планеты».)
Основная функция искусства — познание реальности — совпадает в информационно управляемом обществе с функцией страшного сна. Разбудить, во что бы то ни стало разбудить! При этом не имеет значения, верит ли сам художник официальной доктрине: любой творец, даже если его сознание вполне лояльно, опасен для системы управления.
«Существуют люди, которые автоматически, независимо от своих желаний, трансформируют любое задание. (…) Вы прочтете эту речь и прежде всего обнаружите, что она безобразна. Стилистически безобразна, я имею в виду. Вы начинаете исправлять стиль, принимаетесь искать более точные выражения, заработает фантазия, замутит от затхлых слов, захочется сделать слова живыми, заменить казенное вранье животрепещущими фактами, и вы сами не заметите, как начнете писать правду», — говорит Зурзмансор Виктору Баневу.
Итак, искусство выполняет в классовом обществе дестабилизирующую функцию. Соответственно, чем значительнее отличия реальности от созданного пропагандой идеального образа, тем хуже взаимоотношения культуры (триада: образование, искусство, наука) и власти, тем жестче система контроля над творчеством. Надлежит понять, что единственной и вполне осознаваемой целью этого контроля является деградация культуры, уничтожение «магического зеркала» самопознания общества.
Разумеется, верно и обратное: степень деградации культуры однозначно определяет глубину пропасти между подлинными и декларируемыми целями правящего класса.
Среди «моделей мира» наибольший интерес представляют динамические. Рождение и уничтожение, появление новых объектов бытия — знаменитая Пригожинская дорога «от существующего к возникающему».
Динамические модели по своей природе абстрактны — мы знаем в лучшем случае основные тенденции, но никак не точные законы, управляющие движением мира.
Конструирование вымышленной Вселенной подчинено своим правилам. Она должна быть жизнеспособной и, значит, опираться на реальность: иными словами, фантаст не выдумывает будущее, но ищет его следы в настоящем. Именно следы — не тенденции, что характерно для футурологии, склонной к ошибочным и бессодержательным экстраполяциям, не ростки нового, которые высматривает прогностика, руководствуясь своими весьма произвольными представлениями — намек, эмоциональный фон, взгляд… сегодняшнее содержит в себе не только прошедшее, но и предстоящее: оно почти невидимо для ученого наших дней, но иногда приоткрывается художнику.