Пятидесятые годы ассоциируются с рядами одинаковых серых книг. Шпанова сменил Немцов.
Помпезная и вычурная фантастика того времени напоминает современную ей архитектуру. Наверное, своей монументальной ненужностью.
Символом следующего этапа развития нашего общества навсегда останется «Туманность Андромеды», первая по-настоящему реалистичная книга о коммунизме. Значение этого романа далеко выходит за рамки литературы. Когда-то он был нравственным маяком, источником жизненной программы для целого поколения. «Нравится решительно все, — писал авиаконструктор Олег Антонов, — …ради такого будущего стоит жить и работать».
Однако модель общественного развития, предложенная И. А. Ефремовым, была весьма схематичной. Наиболее важный — начальный — период коммунизма — эпоха перестройки — вообще не рассматривался. Заслуга литературного исследования этого этапа принадлежит братьям Стругацким. «Стажеры», «Хищные вещи века», «Возвращение» и, не в последнюю очередь, лукавая сказка «Понедельник начинается в субботу» воспитали «поколение шестидесятников», последнее поколение людей, для которых слово «коммунизм» не было пустой пропагандой.
Их оптимизм оказался недолгим. В середине шестидесятых годов стала очевидной несостоятельность третьей программы партии. Общественные отношения в стране начали меняться: быстро забылись лозунги свободы творчества, открытой общественной жизни, открытой критики. Постепенно сложилась обстановка, характеризующаяся грустной и жесткой оценкой: «говорим одно, делаем другое, а думаем третье». В этом мире «шестидесятникам» не было места.
Конец десятилетия ознаменовали две книги — «Час быка» И. Ефремова и «Обитаемый остров» А. и Б. Стругацких. На первый взгляд, исследование идет в рамках прежней модели. Только теперь коммунистическая Земля оказывается на периферии произведения. Действие происходит в совершенно иной реальности.
Следует отметить, что люди, изображенные в «Туманности Андромеды» и «Возвращении», — это, по сути, те же «шестидесятники». Авторы наделили героев лучшими (а иногда и не самыми лучшими) чертами своих современников. Но мир, в котором живут эти герои, существенно отличается от нашего. Отличается прежде всего отсутствием власть имущих чиновников с их жестокостью, некомпетентностью и глупостью. В таком мире было легко жить и легко работать, в нем естественно проявлялись и развивались лучшие человеческие качества — честность, бесстрашие, умение дружить и любить. Вот почему герои этих фантастических произведений никогда не чувствуют себя одинокими.
Но слишком далекой от нас оказалась Земля «Туманности Андромеды». И не она изображается в новых книгах, а фашистское общество инфернальных планет Саракша и Торманса. Эти миры кажутся нам значительно более знакомыми.
Максим Каммерер, экипаж звездолета «Темное пламя» — вновь наши современники, лучшие из «шестидесятников». Только теперь у них нет связи с Землей, и помочь она ничем не может.
Конечно, гибель звездолета в «Обитаемом острове» может показаться случайностью, но в ранних повестях Стругацких почему-то не было таких случайностей, которые оставляли героя один на один с полностью враждебной ему жизнью. И вряд ли случайно половина экипажа «Темного пламени» гибнет на невообразимо далекой планете, населенной потомками землян.
Трудно не заметить существенного смещения акцентов в фантастике конца шестидесятых годов. Речь в ней идет уже не о борьбе за коммунизм, а о борьбе против торжествующего фашизма. В известном смысле «Час быка» ближе к «Каллокаину», чем к «Туманности Андромеды».
А потом наступило молчание, вызванное растерянностью и непониманием. Модель «Возвращения» по-прежнему казалась верной, во всяком случае, никому не удалось создать альтернативную. Но не было видно никаких признаков приближения описанного Стругацкими и Ефремовым коммунизма. И никаких путей к нему.
В новых условиях диалектический позитивизм фантастики шестидесятых годов сменяет иррационализм. Все больше и больше фантастов обращаются к «несюжетике» (Ст. Лем), к «поэтизации» (О. Ларионова, Н. Катерли), к изображению откровенной патологии (поздний Брэдбери). Расцветает новое направление, сущность которого прекрасно выражает изобретенный Ленинградским семинаром молодых фантастов термин «неочемизм». О социальной фантастике говорят, что она утратила свои корни и прекратила существование.