«Она всего боялась, ожидая лишь зла. Лишь себя видела доброй, наивной и чистой. Не верила ни словам, ни поступкам. Можно было биться головой о стену — смотрела насмешливо». Это про Асю, главную героиню «Очага на башне». А вот Шут и Лидка из «Дерни за веревочку»:
«— Ты к ней как к замечательному чуду природы, она к тебе как к лопуху и мямле. Ты к ней: лебедь моя белая, красавица ласковая… она к тебе: когда ж ты меня опрокинешь, лохарь, скучно ж! Никто, кроме мазохистов, никого не любят. Лидка вот никого кроме себя не любит. Потому и со мной. Я ее тщетными разговорами о сопереживании не утомляю, за жисть беседовать не лезу и ей не даю — ей и хорошо… Каждый сам по себе, на досуге совокупляемся…»
Во власти другого мифа Дима, главный герой повести:
«Сегодня я Ее увижу… и будет две недели, прекрасных, осиянных ее присутствием две недели, ослепительные и мгновенные, как вспышки молний… две недели с человеком, чье каждое слово пьешь, словно нектар, захлебываясь от восхищения и благодарности, пьянея лучшим из богов и людьми придуманных способов, когда абсолютно уверен — Ей тоже хорошо, она не посматривает украдкой на часы, не посмеивается про себя…»
Не посмеивается. А вот ее мысли: «Слизень… а Она еще звала его к себе, пыталась растормошить, позволяла притрагиваться к себе этому кастрату». Мы ничего не узнаем из повести о Ней. Человек без души, предавший Диму? Может быть, да.
А если нет? Если Она просто из тех, сломанных «мифом подворотни»?
Идея нового синтеза, отрицающего обе псевдокультуры, впервые появляется в повести «Дерни за веревочку». В «Очаге на башне» она звучит в полную силу.
Я не буду цитировать. Невозможно переписать в критическую статью десятки страниц. А отрывки… они неизбежно покажутся либо слащавыми, либо неуместно развязными. О любви невозможно рассказать в одном маленьком эпизоде. Чтобы почувствовать рыбаковский синтез, нужно полностью прочесть «Очаг на башне».
И в романе, и в повести любовь гибнет.
Смерть Инги заставляет вспомнить крапивинский образ молний. Случайность, глупая случайность. Ингу сбивает машина. Машину бабка Юрика вызывает к своей дочери, которую сама же довела до сердечного приступа. Сам Юрик после встречи с фашиствующими молодчиками не мог добраться домой. А на краю города он оказался, потому что Лариса выгнала его. Случайности. Которые группируются в закономерности.
Инферно.
Опять альтернатива: либо одна индукция, либо другая. Если любовь не сможет изменить общественные отношения, общественные отношения уничтожат любовь.
Любовь Аси и Симагина в романе «Очаг на башне» умирает медленно и мучительно. Но тоже неестественно. Валерий Вербицкий, воспользовавшись результатами работы Симагина, меняет сознание Аси, заставляя ее разлюбить.
Рыбаков показывает последний всплеск умирающей любви. Читать это трудно, цитировать невозможно.
Потом быстро углубляется «воронка» — необратимая ситуация, где каждый шаг ведет в пропасть. «Ну вот и все. Вот и пропал для меня Симагин», — говорит Ася. Начинается переоценка ценностей, такая, которая сама по себе — уже предательство. Его и себя. Приходит одиночество. И как будто освобождение.
Ася кажется себе умнее, лучше, естественнее. Прежние отношения даже не вспоминаются как счастье. Ведь их «не может быть». Значит, была не любовь — глупость. Опять миф! Люди двадцатого века все время путают разум с рационализмом.
Ася идет до конца. Она прерывает беременность. Отдается Вербицкому. Даже брошенная всеми, она отказывается вернуться, хотя бы выслушать Симагина. Дает ему пощечину за предложение помочь, используя тот самый метод, который — без спросу — применил Вербицкий.
Симагин говорит: «Человек ломается, чуть надави. Не сломанный человек — это ребенок, он еще не боится каждую ситуацию решать творчески, вкладывая всю душу, как совершенно неизвестную и жизненно важную, а у взрослых — внеэмоциональный инструментарий, технический набор стереотипов». О ком это он? О себе? Об Асе? Наверное, обо всех.
Рыбаков не желает навевать иллюзии. Настоящая любовь не только редка. Она хоть и всесильна, но абсолютно беззащитна. И раз нет ничего вечного в этом мире, она обречена на смерть.
Тогда, значит, лучше не любить?
Проще.
«— Одно дело, — полуобернувшись сказала Ася, — зная, что угасание неизбежно, раздувать огонь. Другое дело — сложить руки. Раз все уйдет — пусть уйдет безболезненно и дешево! А как обесценить? Да не вкладывать себя. И не вбирать в себя. Это, собственно, одно и то же. Значит, будет вкладывать лишь тот, кто с вами, а вы соблаговолите попользоваться. А когда начнется угасание, с полным правом закричите: Эгоисты, плохо старались! Не сумели! Это удел очень слабых людей, Валерий».