На обратной стороне медали переправа через Юс, напоминающая вполне реальное наступление под Пашанделем, где за четыре месяца легло в болото триста тысяч человек:
«Рассказать тебе, как там переправлялись? Нагнали штрафников, поставили сзади пулеметы… сзади пулеметы, впереди пушки — куда, думаешь, они пошли? Лежали — как волна прибойная замерла… высокая такая волна… пулеметчики с ума сходили, а стреляли — приказ… А потом в воду — куда иначе деваться? Кипела вода… я раньше думал, когда говорят: река покраснела от крови — это метафора. Вот тебе — метафора»(1).
Выжженная граничная черта перестала быть частью Земли. Очевидцы рассказывали, поле боя было абсолютно безжизненным; испещренное кратерами, забросанное кусками горелого железа, оно напоминало инопланетный пейзаж… Сомма… прямоугольное поле километр на пять, на котором шестьсот тысяч разлагающихся трупов, весной и осенью оно превращается в сплошную липкую грязь. Уэллсовский боевой треножник не просуществовал бы здесь и двух минут. Его спокойно расстреляли бы тяжелой артиллерией с удаленных на десяток километров закрытых позиций, неуязвимых для бессильного теплового луча, уничтожили бы играючи, просто так, на всякий случай, как на всякий случай сбили летающую тарелку над мостом Ватерлоо.
Мы забыли эту войну, но она не забыла. В неопределенном Пространстве все еще существует та линия фронта, и каждого из нас ждет своя повестка о мобилизации(9).
2.2. Пространство решений — жизненное пространство
Дело не только в убитых, хотя их смерть отравила коллективное подсознание. Дело еще и в наглядном уроке невозможности. Военная геометрия поставила предел, и его не смогли преодолеть. Я говорю не о линии фронта, не о пределе в обычном, физическом значении слова. Стена прошла через все структурные этажи, Невозможно распоряжаться собой. Невозможно остаться собой. Невозможно найти выход. Так мы и усвоили это «невозможно», послевоенное поколение, «так мы и рождаемся [теперь] — руки по швам, — и горды тем, что намерены и тверды в этом своем намерении: умереть руки по швам (…) руки по швам! — мы идем по жизни, распевая маршевые песни, с которыми легче идти и которые забивают в голове все прочие мысли, идем, стараясь держать равнение в шеренгах и видеть грудь четвертого, и любое отклонение от равновесия воспринимаем как нарушение и едва ли не крушение строя — во всяком случае, покушение на оное; воспринимаем сами, никто не велит нам это так воспринимать, просто это впитано с молоком матери — видеть грудь четвертого человека и держать руки по швам»(1).
Механика произошедшего проста. Человек вообще животное стадное, а в окопах Великой Войны индивидуум был обречен: сознание могло выдержать эти месяцы и годы, лишь опираясь на массу, и личное вытеснялось коллективным. Тем более, что иерархическая структура армии подразумевает подавление личности, и в наши дни батальон составляет триста солдат и офицеров, но отнюдь не триста человек.
Дисциплина и самоорганизация (не говоря уже об уме, героизме и прочем) в конечном итоге оказались бесполезными — война не была выиграна. Отсюда коллективная истерия следующей эпохи.
Симптомом этой болезни является склонность подкреплять обман самообманом — своеобразное двоемыслие.
Верхи понимали и не понимали, что происходит, использовали складывающуюся социально-психологическую структуру и пользовались ею; они разрушали свой мир, провоцируя революцию без революции.
А содержанием эпохи было медленное и мучительное формирование нового общественного строя, который Оруэлл назвал олигархическим коллективизмом. В Германии он назывался национал-социализмом, в Италии — корпоративным государством, социализмом — у нас. Его определяющие черты, их генезис и развитие выходят за рамки статьи. Остановимся лишь на создании системы информационного насилия, основы «прекрасного нового мира».
Концентрация информации в немногих руках и блокада ее свободного распространения — поляризация информационного поля — тоже была итогом смертельной борьбы на войне. Успех «цветных книг» подсказал возможность воздействовать на это поле, создавая в умах людей искаженный образ реальности. Следующим шагом должно было стать его искусственное моделирование, что приводило к предельному сужению пространства решений.
Представьте ситуацию, при которой возможен выбор из нескольких вариантов. Вы принимаете решение, реализуется новая ситуация, и опять перед вами выбор, акт вашей свободной воли. Совокупность всех возможных поступков всех живущих людей и образует пространство решений.