Наконец, мистер Кларк приходит в себя.
— Ты должен забрать её с собой. Мне она больше не нужна. Я собираюсь продать магазин и уехать отсюда. В Германию. Пусть она останется у тебя в знак моей благодарности.
— Но как я могу? Её стоимость эквивалентна целому состоянию.
— Никаким состоянием не заменить человеческую жизнь, поэтому вот…возьми её. Ты спас мою жизнь. Возможно, когда–нибудь эта книга спасёт твою.
Мистер Кларк достаёт из–под стола небольшой, потемневший от времени деревянный ящичек. На крышке — выжженный вручную символ, напоминающий стилизованную наковальню с щупальцами, вьющимися по углам. Он аккуратно открывает ящик: петли скрипят, как старческий сустав, а внутри — идеальная выемка, словно книга была создана под ящик, или наоборот.
Он берёт фолиант двумя руками, словно младенца, и кладёт внутрь. Обложка соприкасается с деревом с едва слышимым щелчком — не просто звук, а чувство: будто замкнулось нечто важное, окончательное.
— Она ложится, как будто знала, куда вернуться, — хрипло произносит он.
Закрывает ящик. Вынимает из кармана небольшой ключ и, помедлив, срывает с шеи серебряную цепь. Нанизывает ключ, медленно, почти ритуально. Цепь холодная, и Джейк вздрагивает, когда металл касается кожи.
— Да хранит тебя Господь, — говорит Кларк, глядя в глаза мальчику.
От этих слов Джейк внутренне съёживается, как от шепота в темноте. Господь. Это слово звенит в его голове, как пустой колокол. Не потому, что оно плохое, а потому что слишком громкое, слишком абсолютное. А ещё, потому что его голос в голове — Джорджи — молчит. Не в его духе.
Он молча снимает рюкзак, и Кларк, с уважением, почти как отец, берёт ящик, заворачивает его в старое кожаное полотно и аккуратно укладывает внутрь. Рюкзак становится тяжелее. Джейк чувствует этот вес всем телом — не физически, а как будто его позвоночник вдруг понял, что несёт не вещь, а обязательство.
Мальчик чувствует, как его сердце колотится быстрее.
— Вот так, — выдыхает старик. — А теперь тебе пора. С минуты на минуты сюда нагрянет полиция, я не хочу, чтобы тебя привлекали как свидетеля — это может быть опасно.
— Продажные копы, — фыркает Око в голове.
Джейк, не сдержавшись, повторяет вслух. И, к своему удивлению, не слышит окрика или насмешки.
— Возможно, — с печальной усмешкой отвечает Кларк. — Здесь, в Лос–Анджелесе, всякий может оказаться продажным. Особенно те, кто носит форму. Я сам в это когда–то не верил.
Он медленно проходит вглубь зала, где стены, казалось, впитывают свет, а воздух становится густым, как сигаретный дым в старом баре. Там, на ощупь, открывает потайную дверь, массивную, с металлической обшивкой и старым, облупленным замком.
— Это запасной выход. Он выведет тебя к переулку. Иди быстро. Не останавливайся.
— Когда вы уедете, что будет с лавкой?
Кларк оборачивается. В его взгляде — то, что Джейк раньше видел только в глазах смертельно уставших людей. У тех, кто пережил слишком многое.
— В мире полном неопределённости этот магазин будет существовать вечно, здесь или в другом месте — это меня радует… — слегка улыбается мистер Кларк.
14.
ГЛАВА 14
КТО ТЫ, СЬЮ?
На часах: 20:17.
Джейк влетает в двери отеля весь красный и запыхавшийся. Воздух, пропитанный духотой старого дерева, книг и пролитого виски, кажется, обрушивается на него, давит, будто железные тиски. Пот заливает глаза, сердце колотится, как сумасшедшее. Он успел. Но как долго продержится его удача?
— Быстрее, быстрее, лошадка, — подстёгивает Око. — Рыбы на велосипедах в Европейском турне и то быстрее тебя.
— Простите, но мне срочно нужно выяснить: кто был инициатором моего социально–депрессивного путешествия в общественном транспорте? Мудрец? Философ? Или, возможно, гуру, претендующий на титул величайшего во всей Вселенной, чьи познания превосходят границы нашего понимания? Или, быть может, космический пророк, вещающий с маршрута «106»? — Он запыхается, футболка прилипла к телу, он весь мокрый от пота.
— Уж простите, что я не космический спутник, чтобы следить за маршрутами с орбиты...
— Джейк, подожди!
Он замирает. Не оборачивается сразу. Голос — словно выныривает из глубин детства. Медленно, почти с недоверием, он поворачивается. И видит её — женщину, бегущую к нему. Она как тень из прошлого, но не совсем. Лицо знакомо до мурашек: вздёрнутый носик, огромные зелёные глаза, округлые щёки... но взгляд — в этом взгляде что–то иное, незнакомое, чужое. Что–то в нём сломано, переставлено, как будто кто–то взял его мать и пересобрал заново, вставив внутрь другую душу.