ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ
1991 год
— Мэ–эээй! Мэээй! Подожди, ты куда? Да стой же ты! — голос доносился с лестницы, срывался, будто выпущенный из рогатки. Летит вниз, цепляясь за перила, за воздух, за звук, настолько быстро, что она даже не успела оглянуться, а чьи–то руки уже взяли её за плечо.
Мэй Картер оборачивается. Красное золото её кудрей вспыхивает в полумраке коридора. Она словно картинка с обложки — дерзкая, быстрая. Губы сжаты, в глазах — торнадо.
Сью — другая. Немного ниже ростом, чуть шире в бёдрах, с круглым, веснушчатым лицом, будто нарисованным мелками на тетрадном листе. Лицо Сью было чуть более округлым, в то время как у Мэй оно имело слегка вытянутую форму. Руки Сью были короче и сильнее, с длинными пальцами, а у Мэй они были более изящными и тонкими. Но всё равно — как двойник, будто зеркало, немного потёртое временем.
Они не родня. Не сёстры. Даже не дальние кузины по третьей линии. Но если поставить их рядом — кровь в жилах может и замереть. Похожи. Не по паспорту — по духу. Феномен Доппельгангера [1] воплотился в реальность? Возможно. Или просто судьба решила клонировать душу, чтобы не было слишком одиноко.
Мэй приехала из провинциальной дыры с названием Баталия, округа Дженеси — звучит, как место, где происходят сражения, либо умирают надежды. Сью — коренная жительница Нью–Йорка, родившаяся и выросшая среди бетонных колодцев и неоновых бликов. Они встретились на первом курсе факультета дизайна интерьера в «Buffalo State College», и с того дня больше не отпускали друг друга.
Мэй — ураган, она не говорила, она стреляла словами. Иногда в упор. И могла обратить в пепел целые города. Её тонкие губы срывали проклятья, как лепестки с розы. Она была выше, грациознее, с лицом кинозвезды сороковых и голосом, который можно было услышать через закрытую дверь.
Сью — антипод. Приземлённая. Молчаливая. Когда Мэй взрывалась, она тушила пламя спокойствием. Когда подруга летела в пропасть, Сью ловила её за рубашку. И наоборот — когда страх сковывал, Мэй зажигала в ней что–то тёплое и твердое: волю. Решимость. Огонь.
Мэй имела тонкие губы, в то время как у Сью они были чуть полнее и более выразительными. Глаза Мэй были немного меньше, с узкими веками, придающими ей загадочный вид, а у Сью большие и выразительные глаза, всегда полные любопытства. Кожа Мэй была гладкой и светлой, словно фарфор, тогда как Сью имела более оливковый оттенок с лёгким румянцем на щеках.
Их часто путали. Сравнивали. Противопоставляли. Но на деле — они были союзом. Полюса одного магнита. Инь и Янь, спаянные общей комнатой, общей зубной пастой и общей ненавистью к профессору с лицом обвисшей морской черепахи.
— Ты слышала этого надутого самовлюблённого жирдяя?! — выпалила Мэй. Глаза горели бешеным светом, который легко мог бы поджечь шторы. — Ты слышала, что он сказал?! Прилюдно. Прямо в лицо! Этот хмырь собирается засадить меня на его чертовом экзамене! «А вас, юная леди, попрошу учить более тщательно и со всей ответственностью подходить к моему предмету, иначе я, даже собрав все терпение мира воедино, не смогу поставить вам проходную оценку». — Она скривила гримасу «рыбки»: втянула щеки внутрь, выкатила глаза и вытянула губы. — Сальный пузырь! Дохлая, скучная рыба, которая только и может, что открывать рот и издавать оттуда... Ни–че–го. Ни–че–го! Пустоту! Да чтоб его перекосило вместе с его каталогами ренессансной пыли!
Она крутилась на пятках, как пылающий метеор. Всё вокруг замерло. Даже лестница, казалось, шаталась от её злости.
— Он собирается завалить меня только за то, что я не захотела глотать его тухлые истины. Видите ли, посмела спорить с Его Величеством Магистром Искусств о художественной выразительности твоей картины! — Мэй тычет в Сью, как будто у той на лбу написано «виновна». — Я не молчала, я вступилась, потому что ты стояла как окаменелый сфинкс! Не надо было доставать свой длинный язык — ты бы сама справилась. А я, как всегда, наступаю на одни и те же грабли.
— Так ты сама сказала, что его голос напоминает звук пробитого унитаза...
— И не жалею! — Мэй вскинула руку, как меч. — Лучше уж слушать душераздирающий хрип вантуза в умирающем туалете, чем его лекции о «визуальной пластике текстурного ансамбля». Господи, да он и звучит, как метафора грибка между пальцами ног!
— А ты видела, как он тогда рот раскрыл?
— Нет, он не раскрыл его. Он его медленно расстегнул, как старую молнию на пуховике. То открывал, то закрывал, будто пытается сжечь жир с щёк упражнением на артикуляцию. Только зря старался — жир умнее не станет! И потом, как будто проглотив гвоздь, выдал: «Дорогая студентка группы номер 35–12, Мэй Картер, ваши изречения ставят меня в неловкое положение и вынуждают сделать вам замечание. Потрудитесь извиниться. Иначе...» — она понизила голос, имитируя его сиплый тембр, — «...иначе, на следующей лекции вы будете высказываться за воротами данного учебного заведения». Фу! Я чуть не захлебнулась от пафоса!