— Тебе не стоило с ним спорить, — вздохнула Сью. — Он терпеть не может зубрилок. А ты ещё и с острым языком. Ты хлестнула ему по самолюбию. А сейчас он решил припомнить тебе все обиды...
— У него жир не только на пузе, — не унималась Мэй. — Он у него в мозгах. Прямо под черепной коробкой плещется сало, а в нём тонет каждая новая мысль. Он разучился формулировать слова. Разучился нормально говорить. Его не слышно — слова тонут в его внутреннем жирном болоте!
Она остановилась, тяжело дыша. Взгляд сверкал, пальцы подрагивали, в них ещё пульсировала энергия сказанного.
— Ты просто... чересчур эмоциональна, — мягко сказала Сью.
— Зато у него...
— ...эмоциональный диапазон как у зубочистки! — выкрикнули они в унисон, и тут же взорвались смехом. Это была их старая, проверенная фраза. У Мэй она была как кувалда — тяжёлая, грубая, но всегда в цель.
Они дошли до старой скамейки под липой, плюхнулись и распахнули рюкзак.
— Хочешь сэндвич? — спросила Сью, копаясь внутри.
— Обязательно! Запиши в вечную книгу моих долгов, — улыбнулась Мэй. — Только не с тунцом, прошу. С меня и профессора Рыбий Жир хватит.
— Угадала. Есть с арахисовым маслом.
— То, что доктор прописал! Ореховая мазь на душевные раны! На этой безудержной ноте веселья, ореховый бал закружит каруселью! — восторженно вскрикнула Мэй, обнимая подругу.
Они смеялись. Возникла небольшая пауза. Ветер играл их волосами, как пианист по клавишам. А в пакете — четыре сэндвича: два с тунцом, два с арахисом. Пропорция идеальна. Только вот пока Сью копалась в пакете, Мэй уже не улыбается. Она смотрит в небо, туда, где прячутся правильные ответы. И думает. О грядущем экзамене. И о профессоре. И о том, как заставить этого старого слизняка с дипломом проглотить собственный язвительный шепот.
...Мэй всё это время думала, что ей делать с экзаменом по искусствоведению. Как выкручиваться, если профессор–обмылок, профессор–катастрофа, профессор–грибок между пальцами ног, вознамерился вдавить её в плинтус академической иерархии.
— Я не сдамся, — пробормотала она, кусая сэндвич. — Пусть только попробует завалить. Я его за волосы возьму. Хотя... — она мотнула головой, — с его лысиной это будет символический акт. Зато эффектный.
Сью тихо хихикает и смотрит на подругу с привычной смесью обожания и тревоги. Потому что знала — если Мэй что–то сказала, особенно сквозь зубы с этим взглядом, как у ведьмы на пороге бури, — то она сделает.
— Ты сейчас так это сказала, будто всерьёз собираешься наложить на него проклятие. Сглаз с душком арахиса.
— Это даже лучше, чем вантуз. Или хуже. В зависимости от дозировки.
Смех снова захлёстывает обеих, и на миг всё становится так, как должно быть. Просто две подруги. Просто солнце. Просто ветер и вкусная еда на деревянной скамейке у университета, где время замедляется, и всё вокруг кажется безопасным, почти домашним.
Но в самой глубине, в глазах Мэй, искрит то, что не смеётся: чёрточка решимости. Острый, как лезвие бритвы, внутренний огонь, который будет гореть до конца — даже если ей придётся идти по головам. Даже если придётся оставить кого–то позади.
______________________________________________
[1] — В мире существует феномен, называемый «доппельгангер» — это когда два незнакомых человека выглядят практически одинаково, несмотря на отсутствие родства. Хотя вероятность встретить своего точного двойника невелика, на планете с миллиардами людей это вполне возможно. Визуальное сходство может быть результатом совпадений в генетическом наборе, что приводит к схожим чертам лица, структуре костей, цвету волос и других физических характеристик. Также стоит учитывать, что некоторые черты лица и строение тела могут быть достаточно распространёнными, что увеличивает шансы на встречу двух похожих людей.
16-17.
Преподаватель искусствоведения, профессор Альберт Фишоилд, — человек, из–за которого студенты чаще начинали курить, чем рисовать. Ему было шестьдесят восемь, но он выглядел так, будто родился стариком и никогда не молодел. Лицо — вечно опухшее, рыхлое, как плохо вылепленный бюст из теста, который кто–то неосторожно уронил на пол. Голос — густой, хриплый, и тянулся, как засохший соус на краю кастрюли. Этот голос мог разбудить мертвого, но не вдохновить живого.