Говорил он глухо, как будто кто-то налепил пластырь ему на рот. Голос просачивался сквозь губы, как пар из старой батареи, а рот его то и дело распахивался и захлопывался в форме буквы «О» как карп на суше, задыхающийся и раздражённый.
На первой лекции почти все студенты испытывали одинаковое чувство: «Альберт Фишоилд[1] — рыба. Большая, слепая, скучная, жирная рыба, выброшенная на берег, которая не понимает, что давно умерла, но всё ещё мечется». И, надо сказать, они не ошибались.
Толстый и невысокий профессор, лысый, с обвисшим обрюзгшим сальным лицом, выпученными глазками и крючковатым носом, на который взгромоздились очки в толстой оправе.
Студенты наградили профессора множеством кличек — и ни одна не была случайной. «Пучеглазый иглобрюх», «тетраодон», «рыба-шар» — всё это рождалось не на пустом месте. Его округлая фигура, влажные глаза, будто всегда удивлённые, и тяжёлое дыхание вызывали ассоциации скорее с морской фауной, чем с искусствоведением. Но особенно прижились две: Шаротел и Рыбий Жир.
Последняя закрепилась намертво. Она рождалась шёпотом на задних рядах, писалась на туалетных дверях и в уголках студенческих чатов. Сначала это была просто шутка — «Рыбий жир», потому что профессор блестел, как баночка из аптечки, и нёс те же побочные эффекты: сонливость, тошноту и обострение нелюбви к жизни. А потом кто-то обратил внимание: если из его фамилии, Фишоилд, убрать последнюю букву, получается Fish Oil. Рыбий жир. Так кличка приобрела почти официальное признание — ироничное, язвительное, абсолютно точное.
Студенты, разумеется, мечтали отправить его на пенсию, как старый протухший препарат, но профессор был из тех, кто отдых считает формой смерти. Галеры — не иначе. Даже с диабетом, ожирением и одышкой, он тащился на пары с тем же упорством, с каким раньше мазал реставрационные швы на картинах Ренессанса.
Мистер Фишоилд прекрасно знал, что студенты о нём говорили — и не только за спиной. Он слышал шепот, ловил взгляды, замечал ухмылки. И позволял себе ответные выходки, после которых мало кто улыбался. Студенты были его основной аудиторией, но симпатией он к ним не страдал. Особенно к отличникам — зубрилам с воображаемыми коронами на головах. Тех, кто считал себя умнее всех в комнате, он ненавидел почти физически.
Сью Сауберс и Мэй Картер были как раз из таких.
Сью — аккуратистка, собранная, тиха, как музейный экспонат, но с мозгами, острыми, как скальпель реставратора. На её работах не было ни пятнышка, и каждый мазок был выверен, как формула в уравнении.
Мэй — буря, беспокойная и дерзкая, с языком острее наждачки, язвительная до хруста зубов. Она не упускала ни одной возможности поддеть профессора, уколоть в самую больную точку. Для Фишоилда она была конгломератом всех тех пороков, которые он не мог выносить. Её цинизм, колючая натура, примитивный ум, посредственный интеллект, чудовищное высокомерие проистекали из глубоких комплексов, которые лишь усугубляли её конфликт с профессором. А гнилой язык он воспринимал как личную пощёчину — и, конечно, запоминал каждую.
Вместе они раздражали Фишоилда до судорог в диабетических пальцах. Он не мог их уволить, поставить двойки — слишком уж те были хороши. Но мог мучить. Медленно. Методично. Как старый кот, играющий с добычей, прежде чем придушить.
Он придирался к каждой детали. Он заставлял Сью переделывать работы по три раза из-за «недостаточного взаимодействия света и фактуры». Он занижал Мэй баллы за «излишнюю эмоциональность и отсутствие академической строгости». И каждый раз, кряхтя и тяжело дыша, он выпускал свои язвительные комментарии, смачно чавкая на каждом слове, будто ел их сам и ждал, что студенты тоже ими подавятся.
Весь кампус знал: если кто-то плачет в туалете на втором этаже гуманитарного корпуса — скорее всего, это после пары Фишоилда.
________________________________________________________
[1]— Альберт Фишоилд — Albert Fishoild
18-19.
На последней лекции профессор Фишоилд, по своим внутренним соображениям (а, возможно, просто ради садистского удовольствия), решил устроить публичную раздачу по заслугам. Он объявил, что будет оценивать студенческие работы и «проводить анализ» — что на его языке значило «показательно размазать по стенке». Особенно перед экзаменом.
Группа 35–12 уже заранее чувствовала, что их ждёт. Лекция обещала быть адской.