Аудитория замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые.
Мэй медленно выпрямилась, глядя профессору прямо в глаза:
— Возможно. Но я предпочту эту пустоту — вашей затхлой гордыне и презрению ко всем, кто моложе и свободнее вас.
Фишоилд побледнел, лицо налилось злостью. Он резко поднялся, опершись на подлокотник стула:
— Мисс Картер, вы только что подписали себе приговор. Ваши работы не пройдут дальше этой аудитории. Я позабочусь об этом лично. В дискуссию я вступаю только с теми, кто способен вынести из неё пользу, — прошипел он, медленно, расчётливо, желая, как вывести из себя собеседника. Он стремился, чтобы каждое слово со змеиной выправкой шипением набрасывалось на уши студентов, наводя чувство страха. — А вы, мисс Картер, — обучены говорить, но не думать. Все ваши слова — набор громких пустышек, завернутых в искусствоведческую мишуру. Болтовня. Самодовольная, никчёмная болтовня.
Мэй видела, как лица её однокурсников побледнели. Никто не поднимал глаз — только опущенные головы и сжатые губы. Но она не собиралась отступать.
— Как выразился Мишель де Монтень[1] ,— начала она, нарочно копируя профессорскую интонацию, — «Для того, чтобы обучить другого, требуется больше ума, чем для того, чтобы научиться самому. Самое главное — это прививать вкус и любовь к науке; иначе мы воспитаем просто ослов, нагруженных книжной премудростью.»
Фишоилд нахмурился. Такого хода он не ждал. Перед ним стояла не просто дерзкая студентка — это была угроза его авторитету, на глазах у всей аудитории.
— Ваши попытки цитировать классиков, мисс Картер, — процедил он, с той же ядовитой вежливостью, — только подчеркивают, что вы не способны мыслить самостоятельно. Вы прячетесь за чужими словами, потому что своих у вас попросту нет.
Мэй сжала кулаки, но продолжила стоять прямо.
— А вы прячетесь за своим званием и опытом. Не потому, что они внушительны, а потому что боитесь признать — вдохновлять студентов вы давно разучились. Вы не учите, вы подавляете. Страх — вот ваш метод.
Профессор никогда и не пытался находить общий язык со своими учениками. Он был холоден, сух, его лекции напоминали монотонное бормотание — информация проходила мимо, не оставляя следа. Он боялся и не желал слышать ясный, решительный и расшифрованный ответ, заключающийся в остатке фразы Мэй: «Никто из учащихся не желает быть нагруженными ослами, а безупречный вкус, про который вы постоянно нам рассказываете, с вашей стороны нам не прививается».
Нужно ответить. Нужно парировать удар, нанесённый ему при всех.
Нет ничего более коварного и по-существу дьявольски злобного, как причинить боль близкому человеку твоего врага. И Фишоилд, не испытывая ни грамма угрызений, уже знал, как это сделать. Перед ним всего лишь обычные студенты.
Нет. Не обычные. Прощать обиды, нанесённые этой хамоватой девчонкой, он не собирался.
На её примере Фишоилд собирался показать всем: с ним шутки плохи. Не стоит раздражать его, не стоит называть его «Рыбьим Жиром», «Шаротелом» или как-нибудь ещё, как это любили делать за его спиной. А особенно — выкрикивать по всему колледжу лозунги вроде: «Верните Рыбий Жир обратно в банку». Он не сомневался: она придумала большую их часть. Мэй Картер. Её язык, её почерк, её бесцеремонная манера. Та ещё штучка.
Профессор сделать последний штрих, вбить последний гвоздь в крышку гроба, предварительно засыпав туда чеснок.
Все гениальное просто: картина, на которую он ополчился, принадлежала не Мэй, а Сью Сауберс — тихой, застенчивой, неспособной за себя постоять. Он знал, что Сью стерпит всё. А Мэй — нет. Она полезет в драку. И этим подставится.
Он чуть наклонился вперёд, наслаждаясь паузой, как гурман запахом перед первым глотком.
— Я вынужден вынести вердикт, — процедил он. — На экзамен вы, уважаемая студентка моего курса, Сью Сауберс, можете не приходить. Я ставлю вам пересдачу.
Мэй побелела от ярости.
— Это несправедливость вселенского масштаба! — выкрикнула она. — Вы можете сколько угодно насмехаться, но вы не учили нас живописи и не имеете права валить за картины. Тем более — отправлять на пересдачу!
— Я имею полное право! — отрезал Фишоилд. — Эта мазня... эта «червоточина на Древе искусства», как я бы это назвал, — это результат многолетнего посещения моих лекций? Сью Сауберс, увы, лишена вкуса. А значит, моё преподавание было бесполезным.
— Подобное безвкусие Сью подцепила на лекциях Вашего Сиятельства! — выкрикнула, покрасневшая от злости, раздосадованная Мэй.