— Запомни: меня зовут Сью Сауберс. Сью Сауберс.
На обратной стороне визитки — маркером:
«Джейк, обязательно позвони мне!!!»
— Засыпай, милый мальчик.
Он просовывает визитку в щель ящика, где лежит книга. Подарок Кларка, и думает:
«Я, несомненно, сохраню эту информацию в своей кратковременной памяти и обязательно извлеку её для дальнейшего анализа и проработки, однако немного позже, когда мои когнитивные ресурсы освободятся от текущих задач.»
— Только не засыпай, ты забудешь меня...
— Сколько пыли вокруг. Закрой глаза, и ты не увидишь её весь полёт.
Но он всё же засыпает. Разумеется, засыпает.
Самолёт. Лос–Анджелес.
Его убаюкивает голос Око.
Ласковый.
Как у матери.
Как у чего–то, что долго училось подражать матери.
Тихая колыбельная.
Милый, милый мальчик мой,
Засыпай, войди в покой.
В тот же миг, и в тот же час
Ты забудешь все о Нас.
Милый, милый мальчик мой,
Скоро встретимся с тобой,
Не пройдёт и третий час —
Ты откроешь третий глаз.
Милый, милый мальчик мой,
Скоро встретишься с судьбой.
Исцеление придёт,
Когда тьма в тебя войдёт.
Когда самолёт приземляется в Нью–Йорке, он уже ничего не помнит о Сью.
Не помнит, как оказался на коленях.
Пол скрипит — тот самый угол спальни, где всегда досадно проваливается доска. Раньше он просто злился на это место, клал туда коврик, чтобы не слышать скрежета. Собирался что–то с этим сделать. Даже записал в список дел. Трижды. Но сейчас он просто отодвигает коврик, как по команде. Сейчас же его пальцы двигаются с холодной точностью, как будто кто–то вложил в них сценарий и нажал «воспроизвести».
Он подцепляет доску пальцами — та поддаётся легко, как будто ждала.
Под ней — сухо. Пахнет пылью.
Он замирает. Страх колет в грудь. Он чувствует, как сердце делает неловкий кульбит. Пыль. Пыль — враг. Он даже хотел было закашляться, но...
Ничего не происходит.
Ни паники, ни судорожного желания схватить салфетки, ни рвущего мысли отвращения. Как будто кто–то отключает реакцию. Он как бы... присутствует, но чуть в стороне. Знает, что сейчас должен чувствовать, но не чувствует. Как во сне, где падаешь с высоты, но не бьёшься — просто скользишь.
Он достаёт ящик. Книга лежит внутри, в дорогом переплёте. Подарок Кларка. Джейк помнит, как дрожали пальцы, когда он её разворачивал. Сейчас пальцы — холодные, чужие. Он медленно, методично опускает ящик в углубление. Словно хоронит. Словно выполняет приказ, который не помнит, но который безусловно существует.
Закрывает доску. Ставит на неё ногу. Проверяет. Скрип есть, но слабый. Словно что–то выдыхает под полом.
И только тогда Джейк понимает: он не сделал ни одного осознанного выбора. Всё — будто по чьей–то команде. Без слов. Без голоса. Просто знание внутри головы:
«Ты всё сделал правильно. Теперь можно спать.»
Он ложится.
Голова касается подушки, и он снова засыпает, под аккомпанемент Джорджи, который напевает ему песенку. Мотив знаком, но откуда — не вспомнить.
А память о ящике, книге, визитке — сгорает.
Испаряется.
Только обрывки.
Отголоски.
ЧАСТЬ II. Глава 23.
ЧАСТЬ II
ГЛАВА 23
ТЕНИ РЖАВЫХ МОТЕЛЕЙ
— Доброй ночи.
— О, несомненно, — он не спит, недовольно свесив ноги с кровати, зажимает сигарету «Пал Мэлл» в зубах. Пал Мэлл тлеет, издавая слабый треск, говорит о том, что сейчас не время для вежливостей. Этот звонок в ночи не сулит ему ничего доброго. Поэтому, «Пошли вы к чёрту со своими «доброй ночи», — думает он. Вслух он, конечно, этого не скажет. Зачем тратить золото риторики на мясников?
Он всегда курит «Пал Мэлл». Не из-за вкуса — тот был, как и всё в его жизни, пропитан смертью и дешевизной. А потому, что это были сигареты человека, которому плевать. В дорогом костюме или в тюремной робе — неважно. Главное — оставаться собой, даже если этим «собой» является уставший бог с отбитым сердцем и хищными глазами.
Номер его — очередная дыра. Здесь пауки плетут готические шедевры под потолком, клопы ведут ночные оргии в матрасе, а запах — смесь мочи, рвоты и уныния — настолько въевшийся, что становится частью несущих конструкций. Тусклый ночник моргает, как пациент на последней стадии комы. Где-то за стеной хрипит телевизор, вещая для мёртвых.
Тот, кто приезжает в этот город, сюда не сворачивает. Клопы в кровати, шприцы под ванной — никто не станет жаловаться на такие мелочи в этом забытом богом уголке. Здесь редко ступает нога человека, который знает, что такое комфорт.
Сам мотель — гниющая развалина. Жалкое зрелище. Осыпавшаяся краска на стенах, треснувшие окна, облупившиеся двери, которые всегда скрипят, будто бы не открывались веками.