Он был умён — до пугающей степени. Он глотал книги быстрее, чем другие дети ели сладости. Его ненасытный ум поглощал книги, как кровожадный вампир, впитывая каждую букву, каждую строчку. Он был чёрной дырой, что всасывала в себя литературные тексты и философские идеи, пряча внутри бездонные глубины ярости и неукротимого гнева. Пропитывался буквами, как тело пропитывается кровью после ранения.
В восемь лет цитировал Шекспира лучше, чем священник — Евангелие. В девять — зубрил Ницше, чтобы потом издевательски хмыкать: «Так говорил Заратустра? Серьёзно? Так он шептал от страха». Он глотал смыслы и выплёвывал сарказм.
Но за фасадом отличного ученика скрывалась тёмная, неукротимая энергия, дремлющий зверь, готовый вырваться наружу.
Детство Бориса было похоже на ночь, в которой свет не приносит спасение, а лишь временами вспыхивает, разрывая сгущающуюся тьму. Малейшее раздражение или неудовольствие разрывало его внутренний мир, как молния, раскалывающая ночь.
Когда Борису исполнилось семь лет, его поведение начало вызывать у родителей настоящие ночные кошмары. Каждый день приносил новые признаки агрессии: частые драки, вспышки ярости и периодические эпизоды жестокости. Родители, привыкшие к идеализированному образу своего сына, были в шоке, словно столкнулись с полтергейстом. В надежде, что это всего лишь временная стадия, они списывали его повадки на буйный темперамент, теша себя иллюзией, что со временем он станет более сдержанным.
Однако агрессия Бориса росла, как воспаление, не поддающееся лечению. После долгих и мучительных раздумий, полных тревожных ночей и бессонных дум, родители решили отдать сына в секцию восточных единоборств, рассчитывая, что дисциплина и самоконтроль, которые приносит боевое искусство, помогут справиться с внутренней бурей.
Решение оказалось судьбоносным, как последний гвоздь в крышку гроба.
Когда мальчик впервые ступил в додзё, где его ждал сэнсэй Хироки Танака, место было настолько мрачным и замкнутым, что казалось, будто он вошёл в адский круг. Полумрак помещения, пропитанного запахом пота и старого дерева, нависал тяжёлым занавесом, прерываемый лишь звуками ударов ног и ладоней, и иногда негромким, но жутким скрежетом старинных деревянных плит.
Танака встретил его не словами, а взглядом — острым, как катана, выточенная под дланью века. В этом взгляде было всё: и приговор, и принятие. И страх. Настоящий страх — потому что сэнсэй узнал в Борисе то, что знали немногие. Голод.
С первых дней тренировки превратились в мучительный ритуал боли и дисциплины. В причастие через страдание.
Борис был полон решимости и желания показать свою силу, но его внутренний гнев и вспыльчивость сразу же стали явными. Мир казался ему враждебным, стремящимся разрушить его, и он был готов разрывать и крушить всё на своём пути. Борис, с его жёсткостью и неумением управлять своим гневом, срывался на тренировках. Мальчики из его группы, не успевшие научиться терпению и выдержке, становились жертвами его ярости. Каждый спарринг начинался как вальс, но быстро превращался в жуткую и неуправляемую битву. Мальчишка врывался в бой с такой силой, что у его сверстников появлялся страх в глазах. Он избивал их до потери сознания, оставляя позади следы своей ярости. Каждая его тренировка была настоящим испытанием, как для него самого, так и для его противников.
— Борис! Ты думаешь, что сила в гневе? Гнев — это слабость! Гнев — это враг, который поглощает тебя изнутри! Гнев делает из тебя собаку, которая кусает всё подряд. А ты хочешь быть псом? — кричал Танака, заставляя его повторять упражнения до полного изнеможения, каждую минуту напоминавшую горячую сковороду. — Контролируй свой ум, прежде чем он уничтожит тебя! Ты должен быть хозяином своей ярости, а не её рабом! Если ты не научишься управлять собой, ты разрушишь всё вокруг себя!
Каждое слово Танаки звучало как удар молота, выбивая искры из души Бориса. Но Борис, стиснув зубы, впитывал каждую фразу, как губка впитывает воду, не оставляя ни капли, чтобы не утонуть в этих словах. Внутри него бушевала буря, и эти слова лишь подогревали её.
Упражнения были безжалостными: Борис часами корчился от боли, выполняя ката [1]. Преодолевая усталость, он сражался против старших, которые не щадили его, шлифуя свои навыки на его болезненных ошибках. Каждый удар, каждая защита была отточена до совершенства, а Борис был как пиявка, всасывал все тяготы и боль, которые только можно было представить. Каждое движение было как порез ножом по обнажённой коже.