— Теперь, когда ты становишься тем, кем должен быть. Я вижу, что ты как чёрный кот — гибкий, скрытный и опасный. Твоя сила заключается не в громкости и размахе, а в способности исчезать в тени и появляться тогда, когда это действительно нужно. Это делает тебя не просто сильным, а по–настоящему бесценным. Так что помни, — продолжил он, — все твои силы, которые ты использовал сегодня, исходят из того, что ты есть. И если ты примешь это внутреннее имя — чёрный кот, — то сможешь обуздать все свои способности, оставаясь верным своей природе.
Борис кивнул, проникаясь смыслом этих слов. В его внутреннем мире эти слова нашли отклик, подчёркивая то, что он всегда знал, но не мог выразить. Он был не просто бойцом; он был чёрным котом, и это прозвище теперь стало частью его сущности.
Сэнсэй добавил, обращаясь ко всем:
— Как гласит мудрость боевых искусств: «Настоящая сила воина не в его кулаках, а в его духе». Вы все, должны стремиться не только к физическому совершенству, но и к духовному.
Ученики начали расходиться, обсуждая поединок и новое прозвище Бориса. Додзё постепенно погружалось в тишину, и только тёмные тени продолжали танцевать на стенах.
Борис остался в додзё, тренируясь в одиночку. Его тень двигалась по залу. Настоящий путь воина никогда не заканчивается.
Но неизбежно настаёт момент, когда пути начинают расходиться. Каждая симметрия — сдвигается. И в любой жизни, даже самой выстроенной, наступает момент, когда пути начинают расходиться. Не как в сказке — «налево пойдёшь, голову сложишь». Гораздо банальнее: один путь — удобен. Другой — настоящий.
Жизнь не терпит двусмысленностей, и перед каждым человеком рано или поздно станет выбор, заставляя сердце биться быстрее, а разум туманится сомнениями. Борис находился на грани такого выбора, и его жизнь делилась на два мира: мир восточных единоборств, полный признания и успеха, и мир литературы, к которое тянуло к себе с детства.
Сидя на краю татами, он обматывал пальцы чёрной изолентой. Не из–за страха. Из принципа. Из эстетики. Из привычки. Чернильные пятна на его руках были как клеймо — доказательство измены. Страсти, которую он прятал, как любовницу. Сэнсэй смотрел на это с молчаливым раздражением, как отец на сына, который променял меч на маркер. Он знал, что Борис — талант. Уникальный. Почти опасный. Но каждый раз, когда кимоно снова было в чернилах, его разочарование становилось все более ощутимее.
Однажды, когда Борис, будучи только девятилетним, вновь появился на тренировке с чернилами на пальцах, сэнсэй подошёл к нему и, не произнося ни слова, вручил кусок наждачной бумаги. Борис, сжав зубы, начал стирать чернила, пока кожа не начала кровоточить. Этот урок был жестоким, но необходимым — так думал Сэнсэй. В следующий раз Борис появился с пальцами, обмотанными изолентой.
Молча.
И так — всегда.
Слова были его спасением.
Когда всё вокруг затихало — додзё, шум улиц, голоса одноклассников, даже дыхание собственных демонов — Борис оставался один. Только он и бумага. Бумага, на которой медленно, как кровь, проступали фразы. Слова не были для него инструментом. Они были выходом. И входом тоже — в нечто, куда мало кто решался заглянуть.
Вместо того чтобы отдыхать, валяться, смотреть телевизор, как делали другие, Борис уединялся в углу своей комнаты и писал. Его голова была полна историй о мистических существах, параллельных мирах и человеческих драмах.
Он писал о том, что пугало его самого, о тенях, которые прятались в углах его сознания.
Он писал о страхе. Не выдуманном. О том, что жил в нём самом.
О тенях, что не исчезали даже при свете дня.
О сквозняках, которых не чувствовал никто, кроме него.
О существах, чьи глаза он будто чувствовал на себе, стоя спиной к тёмному окну.
В тринадцать лет один из его рассказов, написанный под псевдонимом «Никс Мрак», привлёк внимание жюри.
Выбор этого имени был не случаен. «Никс» — отсылка к мифологической богине ночи, олицетворяющей мрак и тайны. «Мрак» отражал его захватывающее увлечение тёмными, зловещими темами — теми самыми, которые так и манят, как затаившиеся в углах сознания страхи.
Рассказ, отмеченный этим псевдонимом, выиграл престижную премию, став первым свидетельством того, что его литературная страсть была не напрасной. Публикации, отправленные в журналы под этим именем, были приняты без малейшего представления о том, что за зрелыми и глубокими текстами стоит лишь подросток, затерянный в своих собственных фантазиях.