Имя Бычковски стало распространяться по университетам, как сказка о новом Лавкрафте, только с дипломом и идеальным галстуком. Его статьи разбирали на семинарах. Его цитировали, не зная, кто он. И каждый раз, когда его звали выступить — он приходил, как некромант, чтобы воскресить смысл давно умерших текстов.
Его обожали.
Его ненавидели.
Оба чувства питали его.
Окружённый вуалью признания и поддержки, он утопил свои корни в самую плодородную почву академической среды. Поток удачи и ресурсов, в который он попал, казался почти судьбоносным. Он получил доступ к величайшим наставникам, в самые элитные архивы. Он читал рукописи, к которым не подпускали даже докторов наук. Он работал с материалами, способными свести с ума любого, кто считал литературу милой игрой в образы.
Он не просто учился.
Он ел. Поедал знания. Впитывал контекст. Рос.
Были бы другие — они бы утонули в этих возможностях.
Борис? Он развернул паруса.
И вот, как водится в хорошо поставленном сюжете, судьба снова протянула ему свою костлявую руку — не для помощи, а чтобы поаплодировать.
Борис, как чёрный кот, скользнул через магистратуру беззвучно, безошибочно. За год. По пути оставляя следы: статьи в журналах, и конференции, где его имя звучало с той же интонацией, с какой обычно называют чью-то фамилию на табличке возле кабинета — с осторожной завистью.
К двадцати трём он вернулся в Оксфорд — не как студент, а как младший преподаватель.
В альма-матер. В дом. В пасть льва. Смотря на неё уже не снизу вверх, а как хирург на стол:
— Ну что, вскроем?
Он не преподавал. Он заражал. Литературой, болью, двойными смыслами. Его лекции больше походили на проповеди с закатной окраской. И когда студенты выходили из аудитории, кто-то записывался на курсы, а кто-то — к психотерапевту.
Его преподавание и научные исследования не знали передышки, и, сочетая оба направления, он завершил докторскую диссертацию по литературе в возрасте двадцати девяти лет. Шесть лет, которые он потратил на эту задачу, стали настоящим подвигом, впечатляющий результат, подлинное свидетельством его упорства и таланта.
Оксфорд принял его — не как своего, нет. Как пришельца. Как нечто иное, не до конца понятное. Но слишком блестящее, чтобы игнорировать.
Однако каждый свет отбрасывает тень.
И в этой тени снова шевелился профессор Лоуренс.
Не все встретили его с открытыми объятиями. Мартин Лоуренс. Динозавр философии. Гуру кафедры. Старый змей, с хитрющими глазами и лексиконом, как лезвие опасной бритвы.
Он помнил Бориса. И, главное, узнал его. И то, что он увидел, ему не понравилось.
В академии философия и литература жили в параллельных мирах. Платон и Шекспир — на разных этажах. Смешивать их было дурным тоном. Но Борис встал между этими этажами не как лифт — как взрывчатка. Красиво замаскированная. С таймером.
Профессор Мартин Лоуренс, старейшина факультета философии и некогда неприкосновенный авторитет, увидел в Борисе нечто, что пробудило в нем зависть и зловещие предчувствия.
Сначала Лоуренс действовал в стиле добропорядочного хищника: слухи. Шепотки. Упоминания в курилках.
Методология мутная. Работы скомпилированы. Слишком артистичен, чтобы быть настоящим учёным. А достижения — всего лишь результат случайностей и внешних манипуляций.
Лоуренс активно обсуждал это в кругу коллег и студентов, создавая атмосферу подозрений и недоверия. Он шептал, что работы Бориса лишены философской строгости и глубины, что было прямым ударом по его репутации.
Но когда сплетни не сработали, он пошёл в наступление.
Открытые дебаты. Университетские конференции. Публичные лекции.
Он начал устраивать изнурительные публичные дебаты на конференциях, ставя под сомнение основные принципы литературы, которые Борис изучал и преподавал. Эти обсуждения часто превращались в враждебные споры, где Лоуренс не стеснялся язвительно высмеивать работы Бориса, выставляя его некомпетентным и поверхностным. Лоуренс кричал. Остро. Метко. С пафосом от старого театра, где роль самого дьявола давно прописана наперёд.
— Литература? Это что, снова «темы и подтексты»? — бросал он со сцены. — Как мило. Мистический бред в трёх актах. Приятно, что кто–то в XXI веке всё ещё верит в душу текста.