Раздавленный паук.
Он вспоминал тот день с ледяной ясностью. Лоуренс, обескураженный и униженный, корчился на полу, как выброшенная туша, размазанный по плитке, униженный до животного состояния. Его лицо было месивом: очки разбиты, губа рассечена, щека опухла, словно под кожей раздувался нарыв. Он хрипел, тянул воздух, как рыба на берегу. И в этих судорожных вдохах не было ни гнева, ни достоинства — только страх. Сырое, вязкое животное чувство, которое Борис учуял сразу.
Студенты... Господи, лица студентов. Кто–то побледнел, кто–то прикрыл рот, одна девочка села прямо на пол, будто ноги отказали. И все смотрели. Без слов. Без движений. Без спасения.
Борис, полный гнева и холодной решимости, не отвёл взгляда от своего поверженного противника. Лоуренс пытался подняться, но Борис снова ударил его, посылая философа обратно на пол. Борис знал, что перешёл черту, но ему было плевать. Это был его момент триумфа.
— Ты слышал, что я говорю? — Борис прошипел, склоняясь над Лоуренсом, как тень над могилой. — Литература — это не просто слова. Это сила. Сила, которую ты никогда не поймёшь, говноед.
Плевок.
Затем Борис выпрямился, посмотрел на аудиторию — медленно, не мигая, как будто запоминал каждого. И вышел. Просто вышел.
Этот день навсегда изменил его жизнь, оставив глубокие шрамы. Теперь он был готов ко всему, даже к самому худшему.
Уже у двери он обернулся, наклонился к корчащемуся Лоуренсу и прошептал с ледяной ясностью:
— Как–то Сократ сказал: «Бойся тех, кто читает одну лишь книгу».
И Лоуренс понял. Замер. Это был не просто удар. Это — смертный приговор.
И в тот момент Борис осознал, что, возможно, сам себя изгоняет из мира, в котором он когда–то был признанным мастером слова.
25-4.
А потом пришло молчание. Дни и недели, как мёртвые голуби, падали один за другим. Лоуренс не пошёл в полицию. Не появился на факультете. Не ответил ни на одно письмо. Он был мертвым телом, которое ещё дышит. Но глаза горели. И в этих глазах не было покоя. Как и не было жалости. Он исчез. Растворился. Но не умер.
Он просто... созревал.
Синяк расплылся по его щеке, как пролитые чернила. Губа опухла, глаз затянуло гематомой. Он так ничего и не понял. Он не искал защиты и не ожидал, что справедливость воздастся в зале суда. Мстительная натура требовала большего. В его голове зрел план, зловещий и скрупулёзный, как будто сам дьявол нашёптывал ему на ухо. Публичной драмы недостаточно, нужно разрушить Бориса до основания, уничтожить его жизнь и репутацию, превратить его существование в кошмар, от которого невозможно проснуться.
Лоуренс взял на себя ответственность за последний, кровавый штрих в этом отвратительном коктейле мести.
Он нанял профессионалов по фабрикации слухов и личной клевете, создав целую армию лжецов, специализирующихся на уничтожении репутаций. Мастера грязи, как их называли. Те, кто умеет не просто распространять ложь, но делать так, чтобы ложь стала реальностью.
Они принялись за работу с методичным усердием, сконструировав убедительные и ужасные истории о личной жизни Бориса. Их фантазии были тщательно проработаны, и каждая ложь была подкреплена поддельными доказательствами.
Слухи ползли медленно, ядовито, как чернильные щупальца из канализации. Сначала — одно. «Сексуальная связь с несовершеннолетней». Потом — второе. «Алкоголь. Пьяные срывы на парах». Потом — третье. «Психическое расстройство, попытка суицида». Потом — четвёртое. «Скрытые грехи научного гуру: от хищений до насилия».
«Мошенник среди нас: как Борис Бычковски обманул всю страну».
«Гений или извращенец: путь лжеца от кафедры до дна».
Всё с «доказательствами». Всё — со «свидетелями», с «переписками», с «аудиозаписями», с «медицинскими справками». Всё — как надо.
И публика ела это с ложки. Потому что публика — это не суд. Публика — это стая. Она не ищет правды, она ищет повод. А повод был вкусный, пряный, с подливкой.
Эти заголовки были только началом. Их становилось всё больше. И все они стояли на его могиле. Не на физической — ещё нет. Но на общественной. На научной. На человеческой. Нагнетание общественного давления было таким, что стало ясно: никто не оставит Бориса в покое.
По телевизору его лицо мелькало на фоне текста, как у серийного убийцы. Репортажи перекрывались навязчивыми голосами дикторов:
— «…по некоторым данным, профессор использовал средства грантов для собственных нужд…»
— «…отрицание связи с потерпевшей вызывает сомнение в его словах…»
— «…ранее в его работах уже замечались заимствования, сейчас проводится повторная экспертиза…»