Люди начали шарахаться от него на улицах. Даже старушка из газетного киоска, где он раньше покупал «Times Literary Supplement», теперь продавала ему журнал, не глядя в глаза. Коллеги, с которыми он выпивал кофе и спорил о Прустe, стали обходить его по коридорам, как заразного. Друзья — исчезли. Осталась только тишина. Холодная, как стены камеры.
И вот однажды, когда мир ещё дышал ожиданием очередного скандала, двери главного лекционного зала распахнулись. Внутрь вошли полицейские — пятеро. Зрелище было устрашающим: их лица были сосредоточенными, лишёнными всякой человечности. Без сочувствия. Без тени сомнения. Они пришли не для обычного ареста, а для казни. В воздухе повисла напряжённая тишина, как перед штормом.
— Профессор Бычковски, вам предъявлено обвинение в хищении государственных средств, мошенничестве и... — пауза, чисто театральная, — насилии.
Слово повисло в воздухе, как мокрая простыня. Насилие. Вот она, кульминация. Вот он — гвоздь.
Он не пошевелился. Не дернулся. Только повернулся к аудитории — и встретил взгляды. Замороженные. Зрачки, расплывшиеся от паники. Шёпот, будто ветер прошёлся по полю мёртвых языков. Кто-то вскрикнул. Кому-то хватило ума уронить книгу. Всё — как надо.
Но он — стоял.
Шёпоты и недоуменные взгляды наполняли воздух, пока Бориса в наручниках вели к полицейской машине. Его сердце билось в груди так, что он ощущал, как удары отдаются в ребра — тап–тап–тап…
— Держись, черт возьми, держись! — шептал он сам себе, пытаясь найти хоть какую–то опору в этом хаосе. Но его голос звучал пусто и безнадёжно, как эхо в заброшенном здании.
В участке Борис подвергся жестокому допросу. Комната без окон. Запах пластика, мокрой куртки и чёрного кофе. Стук каблуков. Металлический голос. Бумаги. Стопки бумаг.
Полицейские, вооружённые фальшивыми уликами, казались уверенны в его виновности с самого начала. Их вопросы летели, как пули, каждая направлена на то, чтобы вырвать признание в преступлениях, которых он не совершал. В процессе следствия всплыли якобы компрометирующие детали его личной жизни — фальшивые документы, якобы подтверждающие его участие в нелегальных сделках и тёмных делах.
***
Оксфорд. Подвал полицейского участка. 3 апреля 1989 года. 22:17.
Комната для допросов была маленькая и воняла страхом. Старым, впитанным в стены, как проступившая через штукатурку плесень. Над головой гудела лампа, что светила как–то слишком ярко, и от этого всё казалось бесцветным — стол, металлические стулья, даже лицо Бориса. Оно было как лицо человека, попавшего в иной мир, мир, в котором реальность изуродована, а правда не имеет смысла.
Детектив–инспектор Харт вошёл первым. Костлявый, как курильщик с тридцатилетним стажем. Глаза у него были, как битое стекло, а рот — узкий, злой. Следом шла детектив–сержант Линда Шоу. В отличие от Харта, она выглядела почти приветливо. Почти. Только улыбка её не доходила до глаз, а пальцы, скрещённые перед собой, побелели от напряжения.
— Профессор Бычковски, — сказал Харт, будто произносил имя какого–нибудь микроба, найденного на теле трупа, — вы имеете право на адвоката. Хотите воспользоваться?
— Нет, — ответил Борис. Голос его был глухим, хриплым, как будто до этого он кричал в бездонную яму. — Я здесь. Слушаю.
В комнате повисла тишина, в которой даже жужжание лампы казалось громким, как набат.
Харт раскрыл папку. Перевернул несколько страниц. Постучал костяшками пальцев по столу.
— Расскажите о грантах, которые вы получили за последние три года. Особенно о тех, что «случайно» оказались потраченными на поездки в Лондон, Эдинбург, и… — он сделал паузу, глядя Борису прямо в глаза, — на Бали. Красивое место, кстати.
— Это фальсификация, — медленно сказал Борис. — Я не был на Бали. Я работал. У меня есть счета, подтверждающие…
— У нас тоже есть счета, — перебил Харт. — Интересно, как вы объясните покупку Maserati Biturbo в 1987–м? Или странные расходы на ювелирные изделия из Милана?
— Это ложь.
— Всё лгут, — сказал Харт с лёгкой усмешкой. — До тех пор, пока не перестают.
Линда Шоу молча достала кассету. Щёлк — и шипение плёнки. Голос Бориса, искажённый и приглушённый, зазвучал из динамика.
— «Да, я сделал это. Но у меня не было выбора.»
— Это не я, — резко сказал Борис. — Это монтаж. Кто–то…
— А голос чей? — прошептал Харт. — Твой?
Борис сглотнул. Воздух был липкий, как после пожара. Его рубашка прилипала к спине, и руки дрожали, хоть он и пытался их спрятать под столом.