Он осторожно прикрыл её руки своими, опасаясь, что Марта рассыплется у него в руках. В её морщинах и усталости, приобретённой в последние месяцы, было что–то большее, чем просто старение; это был результат тяжёлых лет одиночества и страданий, оплаченных авансом. И тут горе настигло его. Игла вонзилась в податливые слои мозга. Он готов был разразиться рыданиями. Но глухой стук, раздавшийся в зале, заставил его поднять голову.
Когда она наконец отпустила его, Борис отвернулся, осознавая, что эта встреча стала последней страницей их совместной истории. Секунды тянулись бесконечно, и, несмотря на её страдания, Марта поняла, что её сын теперь принадлежит миру, который был чужд её материнскому сердцу.
26.
СЕГОДНЯ — ТЫ СЧАСТЛИВЧИК!
В доме Хэтчетов утренний покой был таким же плотным и упругим, как тёплое одеяло, укрывающее спящего подростка. Тишина напоминает прощальный поцелуй ночи, в котором лишь ровное дыхание Джейка нарушает её царствование. Мальчик лежит на боку, обхватив подушку одной рукой, укрываясь от мира.
Но тишина — это не просто отсутствие звуков; она полна предвкушения, словно воробей, ждущий своего часа, чтобы рвануться ввысь. Тишина — коварная штука, особенно если тебе тринадцать лет, и в голове у тебя поселилось нечто… особенное.
— Подъём, Джекки! Подъём, подъём, подъём! — горлопанит Око, как пёс. Слишком бодрый для 6:34 утра. — Пора открыть глазки! Один, к счастью, у тебя уже есть!
Это Джорджи. Или, как он любит себя называть в особенные дни, в моменты философского озарения, всевидящее Око, имеет странную привычку появляться в самых неподходящих местах и в самые неудобные моменты. И звучит в такие моменты, не как внутренний голос, а как радиопомехи с того света, где всё пошло не по плану.
— Джорджи, я категорически настаиваю на соблюдении базового утреннего протокола, — бормочет Джейк, натягивая подушку на голову. — Будильник ещё не активирован, и вмешательство в фазу дельта–сна без обоснованной угрозы — это, если ты не знал, преступление против невинного мозга подростка.
Мальчик протестует, стараясь скрыться от неугомонного голоса, натянув подушку на голову, но вскоре понимает, что это бесполезно. Голос щебечет внутри головы, словно маленький, но настойчивый сверчок.
Джорджи был тем, кого можно было бы назвать внутренним голосом Джейка, если бы не одно «но» — он не был просто голосом. Он был чем–то большим. Нечто вроде мудреца, циника и комика, сшитого воедино, пришедшего из небытия и поселившегося в его сознании, как старый друг, который никогда не уходит. Джейк уже и не помнит, когда это началось, но теперь без Джорджи ему было как–то скучно, даже если тот и мешает.
— А как же твои утренние ритуалы, мой обсессивный друже? Не забыли напудрить носик, покапризничать перед зеркалом? Или, может быть, пройти через священный обряд семикратного умывания рук?
— В данный момент я располагаю лишь одной функциональной верхней конечностью, поскольку вторая временно иммобилизована гипсовой повязкой. Учитывая, что моя правая рука в гипсе, твои насмешки, помимо того, что аморальны, ещё и логически некорректны. Это как смеяться над одноногим за то, что он не танцует чечётку.
— Ах, вот оно! Юмор просыпается раньше тела! Это свидетельствует о его изрядной самостоятельности и независимости. Браво, профессор Хэтчет.
Джейк вздыхает, наконец–то поднимается. Движения выверенные, как шаги хирурга на льду. Он подходит к умывальнику. Открывает воду. Вода идёт с задержкой, как будто сомневается, стоит ли вообще вступать в контакт.
Он умывается — левой. Медленно. Долго. Семь кругов. Потом ещё раз. Потому что первый раз — это просто предисловие.
В зеркале — лицо подростка, который спит по расписанию, ни больше ни меньше, но думает больше, чем надо. Под глазами синеватые дуги, волосы прилизаны, но всё равно торчат. Глаза — один голубой, один зелёный. Глаз, которого нет, смеётся, где–то в глубине черепа.
Всё кажется таким обыденным, но Джейк знает, что за этой обыденностью прячутся тени. Тени тех дней, когда всё шло не так, как хотелось бы.
Далее следуют диалоги, где, как всегда, невозможно обойтись без спора. Джейк и Джорджи, подобно вечным противникам, находят наслаждение в своих полемиках. Эти интеллектуальные битвы не просто развлечение; они искусство, где оттачивается острота ума и скорость реакции, где каждый аргумент и контраргумент — это не просто слова, а целые миры — настоящий интеллектуальный трепет.