Джорджи, величайший мудрец Вселенной, или, как он предпочитает именоваться, Око, исполняет роль наставника. Он кажется непостижимо глубокомысленным, его советы — как будто из древних свитков, проникают в самую суть проблем, поднимаясь над поверхностными ответами и облекаются в смелые инсайты. Джейк знает, что каждое слово Джорджи — это не просто совет, а кусочек Вселенной, который нужно разгадать, чтобы найти своё место в этом бескрайнем космосе. И вот в этом танце идей и умозаключений они находят не только ответы, но и новое понимание мира, в который, кажется, погружены до самой глубины.
— Похоже, пришло время раздвинуть твой социальный микроскопический пузырь. Хотя бы из соображений научного интереса. Ты начинаешь срастаться с углом комнаты, как плесень.
— В настоящий момент мой социальный круг включает ровно сто человек. Согласно Facebook. Эмпирически подтверждено.
— Сто аватарок и ни одного реального глаза. Это не круг общения, Джекки. Это музей восковых фигур, коллекция поп–идолов на обложке журналов.
— Весь парадоксальный шарм заключается именно в этом, Джорджи. Этот феномен является прямым следствием моего стандартного отторжения социальных групп. Вся суть в том, чтобы не вступать в контакт с биологическими носителями лишней информации. Моё сознательное избегание социума — не фобия. Это, Джорджи, эволюция.
Умывается. Как всегда. Медленно, механически, по кругам. Левой рукой, правая всё ещё в гипсе — холодный, неработающий крюк. На зеркале ни капли, потому что он не позволяет. Порядок — это жизнь. Или хотя бы иллюзия, что она под контролем.
Сегодня — первый день после каникул.
Как магический лейкопластырь, который заживляет раны, сон сгладил шероховатости жизни и затянул память плёнкой. Плотной, липкой. Как будто кто–то ночью стирает воспоминания влажной тряпкой: мертвый Вито, Сью с глазами, полными ужаса, Библия, которую он спрятал — всё уходит в мрак. Остаются только контуры. Только шрамы, которые не болят. Пока.
Он надевает рубашку. Серую. Без пятен. Шнурки завязаны зеркально. Завтрак по плану.
Спустившись по лестнице, выскальзывает из дома и вскоре оказывается в школьном автобусе, чувствуя себя удивительно бодрым. Не то чтобы Джейк был обычным подростком, но сегодня в воздухе витает нечто другое. Может быть, это был тот самый волнующий эффект первого дня после каникул, или же Джорджи, который с раннего утра льёт в его уши бодрые песни, придавая этому дню особый оттенок.
Джорджи поёт заводные песни. Джейк, вдыхая свежий воздух, выходит из дома и садится в школьный автобус, который с раздражённым ворчанием начинает свой путь.
Он садится в своё место. У окна. Точно по геометрии. Насвистывает в такт мелодии, которую непрерывно мурлыкает Джорджи в его голове. За стеклом деревья тянутся вверх, стремясь достичь небес, в то время как мир пробуждается вместе с ними.
На сиденье перед ним кто–то поворачивается, смотрит, улыбается — и Джейк кивает в ответ. Машинально. Глаза не участвуют. Всё работает — но всё не его.
Автобус останавливается у школы. Джейк шагает на тротуар, полный решимости. Сегодня тот день, когда он, следуя советам Ока, решает быть дружелюбным. Не просто приветливым, а действительно, искренне проявлять дружелюбие. И в этом была нечто странное, почти волшебное.
«Прояви дружелюбие первым» — советует Око накануне, — «Со страхом знакомства мы будем сражаться так: здороваться со всеми, кого видим на пути. Через время ты узнаешь, как это приятно.»
Джейк идёт по тротуару, и каждый шаг — как щелчок по нервам. Он знает, сколько шагов от автобуса до входа в здание. Двадцать семь. Сегодня — двадцать девять. Потому что он обошёл мусорный бак. Он не может не обойти. Даже если теперь маршрут нарушен, и в голове зудит неоформленный страх, как комар перед глазным яблоком.
— Дружелюбие, Джекки. Вперёд. Улыбайся, как будто ты открываешь ящик Пандоры из несказанных фраз.
Он подходит к двери. Там стоит Майкл Хантер. Баскетболист. Потный, как булка в пакете. Рядом — Эшли с наушниками, она никогда не смотрит в лицо. Обычные люди. Обычные микробы. Потенциальные носители хаоса.
— Э… привет, — говорит Джейк, и его голос звучит, как чужой.
Он чувствует, как язык становится сухим, как под пескоструем. Ему хочется вытереть ладони. Ему хочется умыться. Ему хочется назад. Назад — в привычное, в чистое, в выверенное.