— Ну чё, кого сегодня на ланч?
Пит гогочет, чавкая, как свинья на празднике жизни.
— Сам пгиплыл, этот… как его...
— Твой любимый одноклассник. Тот, кто говорит, как будто родился в энциклопедии. — подхватывает , смакуя слова. — Пора и ему наделать в штаны.
Рой щурится. Медленно снимает очки. Его лицо замирает. Лёгкая улыбка скользит по губам, как бритва по коже. Он поправляет бафф на лбу, выдыхает — как человек, у которого в кармане зажигалка, а вокруг — бензин.
— Стоп, тормозните! Не трогайте его пока. Этот — для особого случая. Найдите кого–нибудь другого, а его оставим на десерт в конце года.
Пит и Мик переглядываются. Один — с сырым интересом, другой — с предвкушением.
Это значит: жертва выбрана. Если Рой сказал приберечь ботана, значит, впереди что–то по–настоящему эпичное. Не для потехи. Для сакрального распила.
Пока — наблюдение. Пока — в списке. Но время уже запущено. Песок сыпется.
Рой снова надевает очки, и всё вокруг тускнеет.
Джейк Хэтчет всегда был тенью. Скрывался за стеной собственного молчания и замкнутости. Не просто ученик — функция. Проникает в класс, как сквозняк, за пять минут до звонка. Без слов. Без взгляда. Он — аномалия, встроенная в архитектуру. Идеальный фон. Невидимый.
Но сегодня — нет.
Сегодня тень обретает голос.
Он входит в класс не по таймеру, а по импульсу. Его шаги звучат — не громко, но неправильно. Класс живёт своей обычной жизнью: кто–то смеётся, кто–то жует, кто–то плюёт на пол. До тех пор, пока не звучит:
— Привет всем.
Это не голос Джейка. Не тот, к которому они привыкли. Не шёпот, не вздох. А слово, чёткое, уверенное, с легким эхом, будто за ним стоит ещё кто–то. Как гром среди ясного неба:
— Как дела? Как ваши каникулы? Моё одиночество в это время предоставило возможность углублённого размышления о таких фундаментальных вопросах, как воздействие гравитационной силы при приближении к горизонту событий.
Класс на мгновение застывает, прежде чем в аудитории раздаётся смешок:
— Ну и что же за горизонтом?
— Ты мне не поверишь, но я был крайне удивлён, обнаружив, что в супермаркете рыбы рассекают на велосипедах как на «Тур де Франс»! — Джейк с невозмутимым лицом показывает на свою загипсованную руку. — Меня, кстати, сбила форель! В мясном отделе!
Пауза.
А потом — взрыв.
Смех льётся, как бензин. Горький, странный, нервный. Никто не ожидал. Никто не готов. Это, как если бы скелет на уроке биологии встал и начал читать рэп.
Одноклассники переглядываются, пытаясь понять, что происходит. Кто–то качает головой, пытаясь избавиться от странного чувства, а кто–то просто уставился на Джейка, словно видит впервые. Это похоже на тихий апокалипсис: никто не ожидал, что именно Джейк Хэтчет станет тем, кто нарушит их устоявшуюся реальность. И этот день, этот короткий момент становится началом чего–то нового, чего–то, что они ещё не могут осознать, но что уже меняет их мир.
Джейк наслаждается видеть их реакцию, особенно затылком, где он может подмечать самые мелкие детали их выражений. И чувствует он себя в этот момент не таким одиноким, как обычно. Но это чувство быстро исчезает, едва он садится за свой стол.
— Зачётно! У нас новый шутник в классе! — доносится смех из глубин класса.
_________________________________________________
[1]Бафф — это многофункциональный головной убор, красивое дополнение к повседневной одежде. Его можно использовать в качестве шапки, шарфа, банданы, балаклавы, маски на лицо, повязки на лоб от пота, пиратки.
[2]Бутч Кэ́ссиди— известный американский грабитель банков и поездов, а также лидер «Дикой банды».
27.
НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ
— Ты слышал?
Голос, как заноза в ухо. Хрипловатый, липкий. Паразитный. Он пробивается сквозь вязкую толщу воспоминаний и вонзается в мозг, как ржавый штырь.
Борис Бычковски, бывший профессор, бывший человек, бывший сын приличного общества, открыл глаза.
О да. Он слышал.
Он слышал всё. До последнего полуслова, до скрипа табуретки и бульканья в горле Кларка, когда тот, как дурак, пил воду между переговорами. Потому что Борис — не наивный пижон, а ублюдок с дипломом и манией контроля. Он поставил жучок под прилавком антикварной лавки с такой же нежностью, с какой Сартр описывал экзистенцию — с глубоким личным презрением к реальности.