Здесь антиквариат делится на части и отправляется по разным направлениям, чтобы запутать следы. В этом месте готовят вторую партию документов, которые должны скрыть истинное происхождение предметов, придавая им видимость легальности.
Часть предметов направляется в Брюссель — просто перевалочный пункт, но с особой любовью спрятанный. Подвал. Сырая кладка, окна заколочены. Сквозняк, который пахнет мышами и зловещими предчувствиями. Здесь вещи отдыхают. Здесь вещи забывают, кем они были.
Этот склад, арендуемый через несколько посреднических фирм, выбран специально, чтобы запутать следы. Кларк знает, что за ним ведётся охоту. Эти люди не поскупятся ни на головорезов, ни на продажных копов, ни на подкуп чиновников. В этой игре он спасает не только свой товар, но и в первую очередь, свою жизнь.
Из Брюсселя — Прага. Город лжи, зеркал и теней. Город, где каждый уголок пропитан заговором. Там всё перегружается. Маршруты прерываются. И снова пересобираются. Все концы теряются. Всё — как надо.
А потом — Берлин.
Берлин, сердце операции. Но не тот Берлин, что в туристических проспектах. Этот был другим. Подземный. Каменный. Склад под зданием, которое пережило нацистов, союзников и чертовых банкиров. Здесь Кларк знал каждый сантиметр, каждый скрип деревянного пола над головой.
Здесь из тьмы возникает рынок. Здесь зазеркалье окончательно становится реальностью. Здесь Кларк организует окончательную продажу предметов через анонимные аукционные дома и частных покупателей.
Всё выверено до микронов, как у патологоанатома перед вскрытием. Используя свою извращённую логику логистики, он очищает антиквариат от следов, словно убийца — от отпечатков. И вот предмет, как думает Борис — ещё утром грязный, краденый, с родословной, как у дешёвой шлюхи, — вечером уже чист, сверкает под софитами Sotheby’s [1] или уходит частным коллекционерам в чёрных перчатках, куда–нибудь в Осло, Кувейт или Ватикан. Исчез. Улетел. Растворился в тени.
— Как в «Портрете Дориана Грея», — пробормотал тогда Борис, откинувшись в кресле и обвивая бокал бренди тонкими пальцами. — Только в этот раз портрет — это мы. А картины, чёрт бы их побрал, лгут лучше, чем мы сами. Они хотя бы молчат.
Он улыбается, представляя, как один из лотов — возможно, чаша эпохи Каролингов, возможно, фальшивка получше оригинала — уходит с молотка в руки арабского принца с глазами без белков. Или, может, в антикварную гробницу какого–нибудь шведа, коллекционирующего вещи, которые смотрят на тебя ночью. И если среди них затеряется книга — что ж, пусть. Она не спрячется от Бориса. Он ведь знает, где кончается библиофилия и начинается некромантия.
Он тушит сигарету в чаше с выбитым словом «Veritas».
Истина.
Только, вот ирония, и Борис об этом не знает: Кларк уже давно не занимается такими мутными схемами с продажей фуфла. Сейчас он просто хочет сделать себя невидимым, а все вещи из лавки в Лос–Анджелесе — снова чистыми.
Но разве от Бориса спрячешься? Он сам прошёл очищение. Через пламя. Через бетонные камеры и медленно гниющие души. Через ритуал боли. Он не просто был узником. Он был червём, что стал змеёй. Он прошел «ритуал очищения через ад». И теперь он — жрец этого ритуала. Pontifex Maximus[2]в храме лжи и острых лезвий.
Борис Бычковски — не просто человек. Он — концепция. Механизм. Стратегический садист с лицом эстета. В этом мире, где всё продаётся и всё подделывается, он — последний, кто знает, где правда. Просто потому, что сам, когда–то её выдумал.
Двадцать три года в этом ремесле не прошли даром. Всё началось с первого дня в тюрьме, когда Борис осознал, что выживание требует не только крепких кулаков, но и тонкой изобретательности. Испытание тюрьмой закалило его, превратив из уличного бойца в мастера огнестрельного и холодного оружия, и, что более важно, в первоклассного следопыта. В его мире нет мелочей.
Он двигается, как вкрадчивая мелодия. Скользит на корточки, вытаскивая из–под кровати металлический кейс. Созерцание его успокаивает. Старый, поцарапанный, но заперт с кодом, как сейф с душой. Каждый предмет внутри — нота в тщательно продуманной арсенальной симфонии.
Дюжина ножей разной формы и величины. Заточены до звонкого безумия. Метательные лезвия, баланс которых был бы достойной темой диссертации. И среди всего этого — два вакидзаси[3], единственное напоминание о его прошлом, когда он был погружён в мир единоборств. Эти мечи были подарком от самого сэнсэя Танака, и выйдя из тюрьмы, он нежно, но с горькой усмешкой назвал их «Великий Гэтсби» и «1984».