Борис, мог показаться сентиментальным. В них была запечатлена ирония его профессорского прошлого, сочетающаяся с глубоким уважением к сэнсэю Танаке и бесконечным цинизмом к его собственному превращению.
«Гэтсби» — это насмешка. Над собой. Над туманным стремлениям и мечтам о великом будущем. Над тем, кем он должен был стать. Умным, изысканным, успешным. Преподавателем. Любимцем конференций. А стал — мясником с философским дипломом. Меч, ставший не символом грёз, а орудием, с помощью которого Борис разрушал иллюзии и грёзы других.
«1984» — это уже не насмешка. Это диагноз. Со своей антиутопической мрачностью и жестокостью, он идеально соответствовал новым реалиям Бориса.
Назвав второй меч «1984», он не просто пожал плечами перед крахом — он распахнул перед ним двери и сказал: «Добро пожаловать, дорогой Оруэлл. Надеюсь, ты принёс вино.» Это было признание. Без извинений. Без пафоса. Напоминанием о том, что его прошлое, его годы в университетах, его попытки сохранить честь и идеалы, были не более чем крошечными штрихами на фоне более масштабного и угрожающего мира, в который он был втянут.
Он провёл рукой по клинку, как по голой спине любовницы. Остриё отозвалось легкой дрожью. Борис любил эти лезвия не как мясник — как эстет. Не как солдат — как писатель. Это были главы его собственной исписанной жизни. И каждое лезвие резало по памяти, как по плоти.
— Я — сентиментальный палач, — однажды произнёс он в полумраке, с бокалом бренди и сигарой, тлеющей в пальцах. — И как сказал бы Гоббс: «homo homini lupus est.» Человечество либо подчиняется закону, либо лезет под лезвие. Я здесь не чтобы казнить. Я — распорядитель банкета. И места в зале заканчиваются.
Он закрыл кейс. Щелчок замка прозвучал, как выстрел. И тогда он улыбнулся. Широко. Мрачно. Почти благородно.
В мире, где даже отражения лгут, где даже собственная тень может предать, Борис Бычковски был последней правдой. Безжалостной. Холодной. И с привкусом железа на языке.
В арсенале его симфонии — ни одного фальшивого инструмента. Два длинноствольных ружья .22 калибра, сверкающих, как серебряные кобры, всегда готовые к прыжку. Помповый «Ремингтон» 12–го калибра — элегантный, как вечерний костюм киллера. Чёрный, без эмоций, как последняя записка на столе самоубийцы.
«Глок» с репутацией надёжности и точности, и шестизарядный револьвер «Смит—Вессон.357 Магнум», мощный и невозмутимый, — два самых надёжных союзника в его арсенале. И, наконец, его любимый «Дигл» 50–го калибра, внушающий страх одним свои видом, тёмный и массивный, грозовая туча, готовая уничтожить всё на своём пути.
Тишину прорезал голос. Хриплый, как голос бульдозера, решившего сыграть Шекспира:
— Борис, ты оглох?
Бычковски отложил сигарету. Вздохнул, как будто на душе завелась плесень, и заговорил, медленно, со вкусом:
— Не смей, чёрт тебя подери, повышать голос. Ты хочешь книгу — я знаю, где она. Я знаю, когда Кларк двинется, и с какой стороны. У меня есть зацепки. Но это шахматная партия, а не свалка. Я — не курьер с «Амазона». Два месяца. Ни днём раньше. Всё. Пиши в календарик.
— Мы не можем столько ждать.
— Вы будете ждать, пока я не скажу «шевелимся». Или вы можете идти и сдохнуть, как ваш Вито. — Он фыркнул. — Вы прислали мне шныря, чтобы он следил за мной. Но он обосрался! Оказался не только полным идиотом, так ещё и долбанным нариком. Нарик, слабак, болтливый кусок мяса на костях. Он сдал бы вас копам за половину таблетки. Дерьмо! — кричит он в трубку.
— Это ты его пришил? Что с Вито?
Борис выдыхает медленно, как будто дует на щеку дракона.
— А как ты думаешь? — усмехается он. — Я уже давно позаботился о нём. Прописал ему дозу снотворного. Он больше ничего никому не расскажет. Смерть обезьяны завершила представление, и теперь декорации разбираются. Я его... аннулировал. В стиле Камю. Он обдолбался, начал бредить о монстрах, хватался за глаза и кричал, что ослеп. Прямо как у Лавкрафта. Потом отключился. Навсегда. Вы бы хотели, чтобы он добрался до отдела с уликами? Потому что он уже почти туда полз. Вы сами виноваты. А теперь я должен бегать кругами и расхлёбывать ваше дерьмо, выслеживать, чтобы книга не упорхнула в другие руки до момента пока не доберётся в ...кхм...в общем я знаю, где осядет Кларк. И всё это из–за вашего идиота Вито. Я удваиваю свой гонорар или катитесь ко всем чертям.