— Борис, если ты сейчас откажешься от сделки...
— Ни чё се, сказал я се… — медленно, со смаком выдаёт Борис, будто пробует на язык плохое вино. Потом кривится, как от слишком кислого бренди. — Ах, да–да. Угрозы. Ммм... одна из моих любимых опций в этом дешёвом меню. — Он наклоняет голову, как дирижёр перед последней нотой адажио. — Вы сдадите меня? Да ради Бога. Прямо сейчас. Я даже заплачу за проезд. Только проблема в том, что камер больше нет. Мой силуэт не попадал в кадр с тех пор, как вышел из Оксфорда. Я — привидение с докторской степенью. Эрудированное, злопамятное и абсолютно неуловимое.
Он делает паузу. Наслаждается молчанием.
— И ещё один момент, который, возможно, вы проглядели сквозь вашу корпоративную близорукость: вы уверены, что я не пошлю вас и вашу вонючую наличку ко всем чертям, и не стану искать покупателей самостоятельно? — он саркастически усмехается, как если бы сам факт их угроз его забавлял. — Вито сейчас жрут черви, такие же обдолбанные нарики, как и он. А теперь слушай внимательно. У меня есть следующая точка. Я знаю, куда Кларк направляется. А ещё я знаю, кому он доверяет. И я могу быть там и достать вам то, что нужно. Но только если вы — очень вежливо — перестанете трепать мне нервы и удвоите мой гонорар.
— Ты меня интригуешь...
— Я повторил это дважды! — Борис взрывается. — Не смей со мной играть! Я поднимаю ставку до 15 миллионов долларов. И если вы мне их не дадите, я сам найду книгу. И, возможно, продам её... какому–нибудь престарелому японцу, коллекционирующему души через PayPal.
— Не глупи. Ты можешь потерять всё.
— Ты думаешь мне нужны ваши сраные деньги? — Борис фыркает. — Я обладаю большим, чем вы можете себе представить. Охота — забава для меня. Но за то, что вы меня подставили...я хочу своё. И не упоминай больше моё прошлое, ублюдок!
На другом конце — пауза. Холодная. Животная. Борис слышит дыхание. Прерывистое. Раздумие даётся не легко — для Бориса оно ничего не значит. Лишь пауза перед следующей частью игры.
— Значит, мы продолжаем?
— Ты хорош в своём деле? — тон становится мягче.
— Прошу прощения?
— Я спрашиваю: ты в этом — мастер?
— Не думаю, что кто–то дал бы вам мой номер, если бы я продавал табуретки, — голос Бориса капает ядом.
— Я тоже так думаю, но хочу это услышать.
— Да. Я знаю, что делаю.
— Потому что, как бы это ни звучало, чтобы это ни было — это будет не легко. Мы просто хотим указать направление.
— Я сам знаю куда мне нужно двигаться!
Борис своё дело знал: завтра же он с головой окунётся в рутинную жизнь кварталов с их кафе, где баристы только начинают разогревать молоко, сонными консьержками и мелкими торговцами — причём с утра пораньше, когда весь этот маленький мирок только просыпается для жизни. Ему нужно выждать, дождавшись нужного момента, когда вся сцена будет готова для следующего акта его плана.
Пауза. Потом:
— Три звонка, — бросает голос.
Борис приподнимает бровь. Три звонка. Третий — как у старых друзей. Или на похоронах.
— Надеюсь, этот не считается? — с иронией произносит Борис. Вместо страха он испытывает возбуждение и адреналиновый восторг. — Мне нужно выпить кофе и успокоится.
— Работай, — заключает голос на другом конце провода.
— Так бы сразу. Adieu.
Он отключается, проводит рукой по выбритому виску, где сидит его татуированная черепаха, и шепчет:
— А теперь, детки… начинается вторая глава. Надеюсь, вы умеете читать.
Голос его — шелестящий, как шелк на лезвии. И с каждым словом в комнате будто бы становится холоднее. Или это просто тень от него отлипает, встаёт за спиной и слушает, затаив дыхание.
Разговор, только что окончившийся, швыряет Бориса обратно — и даже не в прошлое, а в нечто зыбкое, как сон на дне бутылки. Там, где всё начиналось. Где всё уже было обречено.
Воспоминания — они были молодыми, далёкими, а в глубине всей этой тюремной мерзости — почти счастливыми. Такие воспоминания, несмотря на всю грязь и зло, блестящие драгоценности, что таились в его сознании до того самого дня в антикварной лавке.
Они всплывают, как дохлые рыбы в реке, отравленной временем. Тюрьма, кровь, смех. И — Черепаха.
Ах, Черепаха. Милая моя психоделическая богиня. Сколько судеб сломалось, прежде чем ты пришла. Сколько было сожжено — чтобы ты появилась на пепле. И именно в тот день, где реальность сдохла, как бродячая псина, Борис впервые почувствовал, что всё имеет смысл.
Воспоминания. Эти обрывки прошлого, как замедленные кадры на экране старого кино, всплывали один за другим, наталкивая его на мысль: ещё один звонок. Пристреляться, так сказать, поставить ещё одну точку в этом туманном, извивающемся лабиринте судьбы.