Но голос в реальности — жёсткий, холодный, взрослый — пронзает кошмар как свет прожектора:
— Хакли. Сейчас же выйдите из аудитории!
Голос профессора, как молния, прорезает мрак ярости, разрывает пелену. Внезапно всё становится чётким и ясным.
Рой обнаруживает себя танцующим на столе, его руки трясутся, как у безумца. Его рубашка перекошена. Лицо блестит от пота. Он рвет тетрадь и её обрывки разлетаются вокруг как чешуя у пойманной рыбы. Он трясётся. Внутри — пусто. В голове — эхо.
— Что… — он грязно ругается, но не может договорить. Голос дрожит, язык деревянный. Он сам не верит, что это сделал он.
Еле слышные звуки доносятся до его лихорадочного сознания — шум, смех и шёпоты. Всё это кажется отдалённым и чуждым, происходящее не с ним, а с кем–то другим. Он чувствует себя потерянным и дезориентированным.
А в голове Джейка — довольный, как кот после охоты, голос Джорджи. На третьем экране возникает анимация потирания рук, жест хорошо проделанной работы.
— Ну как тебе? Чудная картинка, не правда ли?
Джейк чувствует, как внутри все холодеет, как будто кто–то проводит ледяным пальцем по позвоночнику. Этот голос — не человеческий, слишком гладкий, слишком скользкий.
— Трансгалактический аналитикон… — шепчет Джейк себе под нос. —Это твоих рук дело? — и, после паузы, добавляет. — Твоих метафизических рук, разумеется.
— Обычный гипноз, детка. Забавно вышло, да?
— Меня охватывает тревога. Логически оценивая происходящее, я прихожу к выводу: есть ли вероятность, что ты способен проделать нечто подобное и со мной?
— Ты — другой. — отвечает Джорджи с любовной мягкостью. — Ты — не они. Ты — мой сосуд. Мой приют. Моё единственное окно в этот мир. Ты — мой хозяин, Джейк. Ты — мой друг.
В ту же секунду буква «J» на кольце Джейка вспыхивает блеклым светом. Тепло распространяется от кольца по руке, почти убеждая его в искренности слов Джорджи. Почти.
Но тревога не исчезает. Кто знает, что за игры затевает это существо в его голове? Какой следующий шаг? Как далеко он готов зайти?
— ХАКЛИ! НЕМЕДЛЕННО ВЫЙДИТЕ ИЗ АУДИТОРИИ!
Рой поднимает глаза. В них — помехи. Как у телевизора, когда канал больше не ловит. На секунду — только на секунду — он растерянный подросток. Но только на секунду. Потом — клик. И снова зверь. Он издаёт низкий рык, и, скрутив остатки своей тетради, с силой швыряет её в Джейка.
Тетрадь летит, как зловещий снаряд, но не достигает цели. Джейк ощущает, как мышцы напряжены, готовы к действию — он мог бы увернуться, но остаётся на месте. Это нечто большее, чем просто ссора. Не просто школьная разборка и он это понимает. Это бой. Первый. Скрытый. Настоящий.
Рой взрывается. С диким воплем бросается вниз по рядам. Он прыгает по столам, как одержимый, сбивая тетради и книги ногами, сметая всё на своём пути. Летит вниз по рядам, как вирус, как ураган. Его движения хаотичны, но в них есть странная цельность, будто невидимая сила ведёт его. Ботинки сшибают всё: конспекты, сумки, чьи–то очки, чью–то голову.
Он долетает до пола, приземляется с хрустом. Колени подгибаются, но он встаёт. Конечно, он встаёт. Он — Рой Хакли, золотой мальчик с червями в голове. Он вылетает из аудитории и захлопывает за собой дверь так, что с потолка сыплется пыль.
На секунду в классе — полная тишина. Даже Стерджис молчит.
И только в голове Джейка — голос Джорджи. Масляный. Маскарадный. Приторный до тошноты.
— Я горжусь тобой, Джекки. Ты и я — великая команда.
Джейк смотрит на кольцо. Оно остыло. Но след остался. В нём что–то включилось. И уже не выключится.
Мик и Пит поднимаются синхронно, как в плохом боевике. Ни слова. Только взгляды — колючие, как гвозди. Тела — напряжённые, будто кто-то натянул их сухожилия через дверную ручку. Они выходят вслед за Роем, оставляя за собой вязкий след тревоги. В их спинах — взгляды. Подозрение. Презрение. Торжество. Мимолётный триумф.
Дверь закрывается.
И вместе с ней — гробовая тишина. Аудитория будто лишается воздуха. Все замирают, как при звуке выстрела, которого никто не ожидал, но все боялись. Кто-то переводит взгляд с двери на Джейка. Кто-то — просто опускает глаза. Никто не решается нарушить молчание. Время замерло, секунды тянутся вечностью.
Профессор Стёрджис стоит неподвижно, его лицо бесстрастно.
— Ладно, — наконец произносит он, выводя учащихся из анабиоза, как будто происходящее — сплошная обыденность. — Продолжим.
И всё трогается. Медленно. Как сцена после аварии. Студенты поднимают тетради, сдувают пыль, делают вид, будто их не касается ад, только что прокатившийся по задним рядам. Будто всё нормально. Снова математика. Снова уравнения. Снова порядок.