Но не для всех.
В коридоре Роя нет.
— Ну и где этот псих? — оглядывает Пит длинный пустой коридор.
Мик сжимает кулаки.
— Я не знаю где. Но в одном я уверен: этого засранца мы точно дождёмся.
______________________________________________________________________________________________________
[1] — Кэтчер — бейсболист, который принимает мяч, поданный питчером.
29.
РОЖДЕНИЕ ЗМЕИ И БАБОЧКИ
Рой идёт. Не думая. Просто идёт.
Волочит ноги, как будто они налиты свинцом и прикручены к полу проклятием. Его шаги гулко бьют по кафелю, отбивают какой–то свой, личный марш позора. Он не думает. Просто жрёт дорогу взглядом, как зверь, который чувствует капкан где–то позади, но не может повернуть голову.
Его путь вьётся длинной мраморной лентой под покровом внутренней темноты, которую рассеивает лишь свет настенных ламп. Тусклый свет создаёт тени — длинные, уродливые, перекрученные, как будто за ним крадутся его собственные демоны. Они следуют за ним по пятам, молчат, но дышат в шею.
Рой Хакли — главный по крутости, по дерзости, по «держу школу за яйца». Но сейчас он просто развалина, нервный сгусток, набитый кипящей злобой и тупым, давящим стыдом.
— Я НИКОГДА тебе это не прощу, Хэтчет… НИКОГДА… — шипит он сквозь зубы.
Он чувствует себя так, будто ему в лицо въехали бейсбольной битой, но без сотрясения — всё внутри. Как будто кто–то вскрыл его череп, вытащил мозг, поджарил его на сковородке с чесноком и засунул обратно. В ушах — звон. В теле — дрожь. Он не бегает — он удирает. Это другое. И он это знает.
Паршиво, как после наркоза, шатаясь из стороны в сторону, опирается на стены, тяжело дышит, но все равно рвётся вперёд — лишь бы убраться подальше от посторонних взглядов. Никто никогда не должен видеть его таким!
Роя накрывает липкий слой испарины, который сползает по его коже, словно мерзкий, невидимый паук. Холодные, мерцающие вспышки пронизывают его, пробираются сквозь мясо и кости, заставляя трепетать от ужаса.
Голоса Мика и Пита, резонирующие из–за поворота, действуют на него как нож в открытую рану.
О, как же он рад! Как же он рад…сердце бьётся в бешеном ритме, что они не видят его...он боится этого слова — «слабый». Слово, которое, как ярмо, выжженное на лбу паяльником, придавливает его к земле, превращая в дрожащего, беспомощного неудачника.
Как истощенный раненый зверь, он ищет укрытие, бросается в ближайший туалет и закрывает его на защёлку. Он внутри, среди зловонного запаха дезинфектора. Проходит дальше, мимо умывальников, впритык к стене. Втиснув спину в ледяной мраморный кафель, в исступлении соскальзывает на пол, поверженный и измученный, отчаянно сражаясь с внутренними голосами.
Падает.
Теперь он — на полу. Животный выдох. Рваный. Сил нет. Пот заливает глаза. Сердце долбит, как молот.
В голове — голос. Не его. Не Мика. Не Пита. И даже не того странного ублюдка Джейка. Это... кто–то ещё.
— Ну вот ты и здесь, — звучит он, тихо, как капающая вода. — Король без трона. Принц без армии. Урод, в зеркало смотреть больно.
— Отвали, — шепчет Рой, стиснув зубы.
— Серьёзно? Отвали? Так вот ты и разговариваешь с собой? Жалкий ублюдок. Хэтчет тебя размазал. Он сильнее, умнее. Он поймал твой мячик. Он смотрел тебе в глаза — и не моргнул. Он превосходит тебя во всём. Можешь ли представить, что самое большое ничтожество — это ты? Ни малыш Микки, ни толстяк Пит, а — ты!
— Я сильнее…
— Разве? А почему ты тогда прячешься в сортире, трясёшься, как новенький в раздевалке? Как ему удалось поймать бумажный мяч? Нет. Ты никогда не станешь равным ему. Твой дядя был прав.
— Кто ты, мать твою?! — срывается Рой, и голос в его голове тут же смеётся. Долго. Противно. Мокро. Как будто кто–то давится кашлем в подвале.
Тишина возвращается. Но не навсегда. Вода в трубах булькает. Капает где–то из крана. Или это из него самого?
В глухой тишине туалета, покрытого стерильным мрамором, Рой ощущает, как его тело дрожит от страха и пота. Он замирает на полу, но не плачет — пока нет. Но близко. Очень близко.
Всё, чего он хочет — исчезнуть. Испариться.
Или вырезать себе новый мозг. Чистый.
Кап.
Капля пота, медленно скатывающаяся с его лба, сверкает в тусклом свете, останавливается на его щеках, словно слезинка бездушного злодея. Каждый её удар о плитку звучит как приговор, в который Рой погружается с головой.
Кап.
В темноте страхи обостряются, каждое движение воздуха приносит с собой шорохи, а за ними — нежные прикосновения когтей к его сознанию. Глаза, наполненные тоской и жгучей ненавистью, сверкают в темноте как острые ледяные иглы, проникая в него и пронизывая позвоночник до самой глубины. Рой не отрывает взгляда от пола, где его собственный пот мерцает как капли яда, напоминая о его слабости.