Джорджи исчез — то ли в спячке, то ли в отпуске. Но его отсутствие не пугает.
Его ум находится на грани открытия, а воображение захвачено новой реальностью. Сейчас люк в затылке его подсознания закрыт, и Джорджи куда–то пропал, оставив его разбираться с собственными проблемами в одиночку. Может быть, это часть урока, часть процесса общения с миром, которую он должен пройти сам. Без Око, без гуру из Космоса, Джейк остаётся один, вооружённый только своими мыслями и кольцом на пальце. Оно сверкает, обещая возможность связи с Джорджи, если потребуется. Джейк понимает, что в любой момент может прикоснуться к кольцу и ждать появления «джинна», даже если сам Джорджи не одобряет такие формулировки.
Но пока — тишина. Испытание. Самостоятельность. Экзамен.
В глубине души Джейк знает, что эта связь — не просто какая–то капризная магия, волшебство, а могущественный инструмент, способный пролить свет на таинственные лабиринты научного поиска. Почему же нельзя соединить эту, казалось бы, фантастическую силу со строгими законами науки? Эта мысль расстилает перед ним необъятное поле для исследований и открытий. Он чувствует, что то, что раньше казалось лишь вымыслом комиксов, соединение науки и магии, захватывающее его воображение, как и любого подростка, теперь может стать реальностью, воплощённой в жизни. И он, в своей неугомонной страсти, стремиться стать первым, кто развернёт эти мечты и фантазии в осязаемую полномасштабную истину.
Пульс учащается. Идеи сыплются из него, как из сломанного принтера, — горячие, дерзкие. Он говорит. И говорит. И говорит. Слова сплетаются в цепи, образуют воронки, взрываются внутри, разлетаются метафорами. Он атакует границы науки, как гончая ломится в портал. Разум ныряет в глубины вопросов, которые, кажется, никто раньше не задавал. Вопросы о вселенной, о том, что находится за пределами известного.
Стёрджис слушает — молча, но внимательно. В его взгляде — не раздражение. Любопытство. Осторожное восхищение. Он знает, этот мальчик горит тем огнём, что когда–то пылал в нём самом, прежде чем его замуровали под слоем академической пыли. Джейк напоминает ему, каким может быть разум, ещё не задушенный формальностью.
И это вдохновляет. И это пугает.
Потому что такие, как Джейк, либо ломают науку, либо становятся её мучениками. Либо её боги. А иногда — всё сразу.
И да, он не собирается «убивать Санта Клауса» в голове Джейка. Не желает тушить эту искру. Потому что всякая революция начинается с чуши, и только потом становится аксиомой. Он — не палач догм, он просто старый волшебник, знающий, как опасны юные алхимики с блеском в глазах.
Стёрджис переводит его витиеватую речь с лёгкостью учёного, привыкшего к абстрактным концепциям: «Эйнштейн разработал свои теории на основе доступных ему данных. Но что, если мы упускаем что–то важное? Что, если наука — это не застывший монолит, а живое существо, которое постоянно изменяется? Если бы люди принимали всё за истину, разве мы не верили бы до сих пор в плоскую Землю?»
Стёрджис медленно вздыхает. В своём взрослом мире, полном цифр и проверенных фактов, ему нечасто встречаются люди, которые готовы так отчаянно спорить с тем, что уже считается аксиомой.
Лицо Аннет перекошено откровенным раздражением, которое она больше не скрывает. Во взгляде читается явное непонимание, как будто Джейк только что рассказал ей самую нелепую байку. Это поток чепухи, словесный мусор, от которого её буквально трясёт.
— Ты несёшь чушь, Джейк, — отрезает она, словно метит границу между реальностью и галлюцинацией. — Квантовая мистика — это не наука. Это дудочка, на которую пляшут все те, кто боится признать: не всё в мире — магия. Иногда мир — это просто камень, и если ты ударишься о него, ты разобьёшься. Всё.
— А что, если Вселенная — динамическая система, чьи законы откликаются на наши мысли? — его голос дрожит от возбуждения, но в нём — не мистика. В нём — дерзкая логика. Живая. На кончике жала.
— Ты серьёзно? — Аннет взрывается. — Ты действительно считаешь, что мысли могут изменять законы физики? Если я пожелаю, яблоко упадёт вверх? Может, я ещё и алгебру сдам с помощью силы мысли? Это уже за гранью фантазии, даже для тебя, Джейк.
— Именно так и работают парадоксы, — шипит Джейк, и его глаза блестят, как экраны ускорителя частиц. — Научная история — это кладбище идей, над которыми сначала смеялись. Люди смеялись над Коперником. Люди сжигали Джордано Бруно. Люди не верили в микробы. А теперь мы боимся чихнуть в автобусе.