Она знает его с первого класса. Знала его как «ботана», как «тихого типа». Он был фоном. Как статичная мебель, всегда на месте. Но теперь… Теперь в его молчании стало больше огня. И в том, как он смотрит на этот мир — больше боли. Он был не из её мира, но она вдруг подумала, что, может, её мир недостаточно интересен, если в нём не было места для таких, как он.
Джейк чувствует, как шум в его голове перекрывается гулом метро. Толпа вокруг —бесформенная масса, люди двигаются в разные стороны, и всё это похоже на танец, которому он не может найти ритм. Аннет кажется ему недосягаемой. Она была прямо здесь, рядом, но её спокойствие, её уверенность делали её похожей на волшебную фею, существующую в другом мире.
Джейк сидел за ней в классе уже вечность. Каждый день наблюдал, как её волосы ложатся на плечи, как её пальцы выводят буквы в тетрадях — эти буквы казались ему важнее, чем формулы, которые он заучивал. Он знал, когда она прикусывает губу, если что–то не складывается. Он знал, сколько раз она моргнёт, прежде чем хмыкнет от скуки. Он знал слишком многое и — всё равно ничего.
Аннет была для него водоворотом, в который он не осмеливался шагнуть. Она — огонь школьных вечеров, голос на школьном радио, имя в голосованиях за «лучшую будущую журналистку года», «самую активную», «ту, с кем хотят быть все». А он — фон. Декорация научной выставки.
— Слушай, если начнёшь дезинфицировать воздух вокруг себя — дай знать, я прикрою тебя огнетушителем, — говорит она, на этот раз с лёгкой улыбкой, по–доброму.
Джейк усмехается. Это коротко, неловко, почти незаметно. Но это первая усмешка за весь день. И она — из–за неё.
Он снова опускает взгляд на землю, пытаясь выровнять дыхание, отчаянно стараясь не упустить контроль. Мысли мечутся, и каждая новая вспышка тревоги как укол.
«Какие когнитивные процессы сейчас протекают в её нейронных сетях? Как мне инициировать коммуникативное взаимодействие в виде диалога?» — эти вопросы взрываются в его голове, но ни на один нет ответа.
И всё же Джорджи…Джорджи, тот внутренний голос, который всегда находил правильные слова, он здесь, где–то рядом, и его молчаливое присутствие даёт Джейку хоть какую–то уверенность.
Но что теперь? Он всегда может полагаться на Джорджи… но не сегодня. Сегодня Джейк решает, что должен сам сделать этот шаг.
— Ты странный, Джейк, — вдруг говорит Аннет, и где–то внутри звучит тихая нота раздражения. Впрочем, в её глазах он замечает искру. Тот самый взгляд, когда ты смотришь на нечто неизвестное, и оно одновременно пугает и притягивает.
— Я осведомлён, — бормочет Джейк, и его голос звучит так тихо, что слова едва не исчезают, растворяются в этом гудящем мире метро. А внутри всё клокочет и бурлит, как вулкан перед извержением. Он на грани, балансирует между паникой и решимостью.
«Не упусти эту возможность — это единственный фактор, обладающий значимостью в данном контексте.»
Толпа всё ещё теснит их, и кто–то неосторожно задевает Аннет плечом. Она раздражённо выдыхает своё обыденное: «Ёксель–моксель», и эта маленькая вспышка неожиданного раздражения заставляет Джейка улыбнуться. В этом было что–то поразительно реальное. Популярная девчонка из школы становится такой обычной, со своими мелкими эмоциями, вспышками раздражения — не идеальная, не статуэтка. Человеческая.
Аннет Грейвс — одноклассница Джейка тринадцати лет, но взгляд не настаивает на годы. Взгляд — зрелый, как змея, пережившая линьку. Девочка из учебника, фаворитка преподавателей, солнечная рок–певица, зубрилка с синдромом Жанны д’Арк. Снаружи — блондинистая добродетель, внутри — тихий вулкан, изрыгающий лаву не столько гнева, сколько идей.
Её лицо может показаться обыденным, если бы не детали, которые бросаются в глаза, как маленькие острые ножи, способные разрезать скучную оболочку реальности.
На первый взгляд — обычная. Те, кто живёт вполглаза, так и скажут: «да ничем». Но стоит задержать взгляд хоть на секунду — и Аннет впивается в твоё восприятие, как заноза под ногтем. Её лицо будто собрано из противоречий: мягкая кожа, будто из воска, и в то же время — острые, выверенные углы скул, словно скульптор отрабатывал на ней анатомию решимости.
Волосы — цвета библиотечного света, выгоревшие не на пляже, а будто от чтения под лампой. Они лежат на плечах с ленивой волной, как будто и впрямь плюнули на гравитацию. И всё бы ничего — если бы не глаза. Карие, тёплые, да. Но в этой теплоте — что–то пылающее, почти болезненно–пронзительное. Эти глаза не просто смотрят — они оценивают, как будто решают, стоит ли ты того, чтобы она потратила на тебя одну–единственную фразу. В них легко замечать и весёлые искорки, когда она шутит, и ту серьёзность, с которой она рассматривает важные вопросы.