Он осторожно дотрагивается до рубина указательным пальцем. В тот же момент он ощущает, как его собственная энергия начинает перетекать в камень. Линии, исходящие из его пальца, ломаются на краю рубина, размываются и рассеиваются. Это необычное ощущение — как будто он подключился к чему–то большему, не просто к камню, а к энергии, которая вращается в мире вокруг него.
— Могла ли она действительно обладать этими знаниями заранее? — выдыхает Джейк, его интонация больше напоминает человека, который только что поставил под сомнение фундаментальные законы физики. — Это открытие способно поколебать фундаментальные принципы объективной реальности.
— Ярмарочный гусь, Дерби мак Гроу! — иронично отзывается Джорджи. — Конечно, знала! Во–первых, она сама об этом говорила, во–вторых, её сила просто вопит из каждого угла этой комнаты, её аура настолько сильна, что можно варить суп, просто находясь рядом. Если бы ты был повнимательнее, то тоже бы заметил, что здесь просто энергетическое болото!
Джорджи опережает его мысли, будто читает их, ещё до того, как они формируются в сознании. Кажется, что нет ни одной тайной мысли, которая могла бы спрятаться от Ока. Этот факт тревожит Джейка, будто кто–то методично перелистывает страницы его жизни, выискивая самые потаённые моменты. Он не может спрятаться, не может скрыть ни одной эмоции.
— Я видел её здесь, — поясняет он. — Всё тут пропитано её духом, прям как в плохом фильме о призраках. Даже пыль — как будто она подбиралась под цвет её глаз. Даже её глаза — те самые насыщенно–зелёные — отражаются в зеркале, полные космической мудрости, познания Вселенной, гармонии, любви. Она многим хотела поделиться с тобой, но ты был слишком закрыт для её знаний. Добро пожаловать в «Материнский Гранд Отель», где каждый предмет шепчет: «Ты меня игнорил всю свою жизнь, но я всё равно тебя люблю».
33-2.
_______________________________
Джейк, несмотря на внутренний обвал, сжимает кольцо крепче, будто это последний оплот логики в мире, который внезапно решил танцевать ламбаду на границе реальности и шизофрении. Его глаза становятся стеклянными — это не истерика, не драма. Это медленное, тягучее осознание, что он годами был глух. Глух к её любви, к заботе, к искусству, которое пыталось с ним говорить.
Слёзы подступают к глазам, и он не может их сдерживать. Это откровение — болезненное, но очищающее — как гром среди ясного неба. Вдруг он понимает, что все эти годы отталкивал мать, и только теперь осознаёт, как много она хотела ему дать. Этот груз давит на него, и слёзы начинают тихо скатываться по щекам, он осознаёт глубину этой пропасти между ними.
— Я не был готов принять это... до сегодняшнего дня, — шепчет Джейк, его голос дрожит. — Расскажи мне больше, мне нужно полное понимание всех переменных и факторов.
— Ну наконец–то! — Джорджи делает голос ещё более театральным. — Публика аплодирует! Я знал, что ты сломаешься, как дрожжевая булочка под весом экзистенциального отчаяния. Взгляни на эти картины. Они полны её мечтаний и переживаний. Это альбом с её внутренним миром, который ты так упорно игнорировал.
Джейк стоит в середине комнаты, взгляд цепляется за стопку картин, словно они живые, словно под слоями холста скрыто что–то большее, что–то важное. Он не может оторвать глаз, особенно от той, что стоит у стены, и кажется, что она зовёт его, манит своей тайной. Он ощущает это всем телом, всем своим существом. Джорджи, как всегда, с лёгкостью направляет его взгляд, управляет им, как невидимый дирижёр.
— Смотри на ту, что в углу, — шепчет Око, его голос отдаётся в сознании Джейка как шелест ветра в листве. — Видишь её? Или тебе снова нужны очки для ауры?
Картина, которая стоит у стены, напоминает Джейку ту, что висит в коридоре напротив мастерской. Та же хаотичная мешанина мелких мазков, переплетающиеся линии и детали, которые на первый взгляд кажутся бессмысленными. Но тут происходит нечто странное. Око, словно вмешиваясь в его восприятие, фокусирует его взгляд, и с каждым мгновением хаос картины начинает упорядочиваться. Мазки, ранее расплывчатые, внезапно складываются в узоры. Не просто узоры — фигуры, контуры, некое движение, которое он раньше не мог уловить.
Картина оживает.
Пространство, которое казалось плоским, вдруг начинает углубляться, превращаясь в своего рода окно в другой мир. Перед ним разверзается сцена — огромная толпа людей, стоящих на плоской доске, как на краю бездны. Они поднимают руки вверх, а над их головами мерцают огрызки света — мёртвые звёзды, загрязнённые мраком, которые дрейфуют, как духи, выпущенные из оков.