Но это не просто звёзды — они двигаются, живут, подчинены какой–то таинственной силе, которая неслышно шепчет и манит. Постепенно люди начинают отрываться от земли, парить, как воздушные шары, медленно возносясь в космос.
Поодаль, в углу картины, стоит мальчик. Он сжимает в руках доску — простую, на первый взгляд, но покрытую странными символами, которые пульсируют и меняют форму на его глазах. Джейк чувствует, как что–то холодное пробегает по его позвоночнику. Этот мальчик — это он. Нет сомнений.
— Это ты, Джейк, — шепчет Джорджи, его голос становится мягким, почти сочувствующим. — Маленький мальчик с доской. Только вот играть не с кем.
— Но что это за доска? — Джейк не отрывает глаз. — Символы на ней... странные, явно выходящие за пределы стандартной лингвистической структуры, но при этом, что самое интригующее, вызывают в моём сознании странное чувство дежавю. — Его сердце начинает биться быстрее, откуда–то из глубин сознания выползают страхи, которые он не может понять до конца. — Почему здесь нанесены такие абсурдные символы, не соответствующие ни одному известному алфавиту? И...это кровь? Да, мои наблюдения верны. Это однозначно кровь! — его голос дрожит, и он чувствует, как волосы на затылке встают дыбом.
На доске проступают пятна — тёмные, густые капли крови, медленно расползающиеся по поверхности. Они тянутся, как тени, оставляя за собой липкий след. Джейк почти видит, как невидимая рука рисует их, точно, методично отмечает, что–то неведомое. Пятна становятся всё более чёткими, но как только он пытается сосредоточиться, картина начинает размываться. Образы и символы меркнут, как бы тая в воздухе, исчезая подобно призрачным теням, как нечто, что никогда не существовало.
Картина гаснет, но Джейк не может избавиться от ощущения, что что–то тёмное и древнее дотягивается до него, оставляет свои следы в его разуме.
— Игральная доска. Просто игральная доска, ничего мистического. Ну почти.
— Почему обе доски идентичны? — он буквально шепчет, его голос срывается, как будто эта мысль переполняет его сознание. — Я абсолютно уверен, что видел кровь, Джорджи. Ты хочешь убедить меня, что я обманываю сам себя?
Око хихикает, но в этом смехе есть что–то искусственное, что–то, от чего по коже пробегает холод.
— Ах, ну, конечно. Ты же знаешь, что реальность — это такой пластилин. Чуть повернул — и уже видишь совсем другое. — успокаивает оно, но Джейк чувствует ложь, чувствует её, как запах гниения в воздухе, невидимый, но всё же всепроникающий. — Никакой мистики, друг мой. Но если хочешь, могу и дальше сыпать чудесами из рукава.
Джейк не выдерживает. Нечто внутри него, давно назревшей буря, взрывается, он бросается к стопке картин в углу. Руки дрожат, когда он лихорадочно перебирает их одну за другой. Шёпот звучит как мантра: «Кровь. Я видел кровь». В этих словах заключено не просто сомнение, а невыносимое ощущение — мир вокруг с каждым мгновением становится чужим. Наконец, пальцы касаются той самой картины, запутанной, перекрёстной мешанины мазков. Он резко ставит её у стены и отходит ровно на семь шагов, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Ничего. Пустота. Картина снова становится просто плоским холстом. Никакой крови. Ни теней, ни зловещих узоров. Всё исчезло, оставив только тихий, глухой ужас, который разрастается в его груди.
— Я ничего не вижу! НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! — вопит он, захлёбываясь собственным отчаянием. — Там была кровь! Я точно это зафиксировал! Я... Я не СХОЖУ С УМА! — глаза красные, руки сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. — А ты... Ты ИСКАЖАЕШЬ РЕАЛЬНОСТЬ! ВСЁ, ЧТО ТЫ МНЕ ПОКАЗЫВАЕШЬ — ЛОЖЬ!
Джорджи, как будто наслаждаясь этим моментом, раздувает искусственную трагичность до гротеска, как переигрывающий актёр:
— О боги, драматургия уровня Шекспира с примесью мексиканского сериала! Я тут, понимаешь, как Геркулес, разгребаю авгиевы конюшни в твоей голове, стелю ковры, ставлю подсветку, а ты — ты! — приходишь и истаптываешь грязью только что постеленную ковровую дорожку своим недоверием!
Его голос набирает абсурдный трагический пафос.
— Лгу? Лгу?! Я дал тебе жизнь, визуальный апгрейд, реалити–шоу на максималках, а ты... Ты никогда не верил мне! Даже крошечный камушек может осложнить путь веры, попади он в ботинок. А ты, Джекки…ты кинул в меня проклятый булыжник! — в голосе Джорджи теперь трагикомическая смесь оскорблённого гения и усталого конферансье.
И где–то в этой какофонии, среди театральной ярости, колкой иронии и дрожащей реальности, Джейк чувствует, как его собственный мозг начинает предательски скрипеть. Он стоит, уставившись в пустой холст, и не может отделаться от мысли, что картина всё ещё смотрит на него.