— Миссис Мэй, как он? — спрашивает она сразу, когда приходит на работу утром. — Джейк проснулся?
— Нет, спит как убитый. Я пыталась его будить, все без толку.
Вместе с домработницей, Мэй поднимается в комнату в последний раз. Осторожно открывает дверь, и комната встречает их всё той же гробовой тишиной. Она ждёт у двери, затем подходит к сыну. Он лежит так неподвижно, что её сердце сжимается. Она поправляет одеяло, волосы, немного растрёпанные, кажутся ей мягкими и беззащитными. Присев на корточки, она касается его лба губами.
— Милый, милый мальчик мой,
Скоро встретимся с тобой,
Не пройдёт и третий час –
Ты откроешь Третий глаз.
Голос её тихий, почти шёпот, как ветер в старых стенах. Колыбельная, которую она постоянно напевала Джейку, сейчас звучит так странно. Она встаёт, быстро даёт миссис Харпер последние рекомендации и быстро уходит, оставляя за собой лёгкий запах духов и тяжесть тревоги.
Джейк в отключке. Но это не просто сон. Нет, это что–то другое. Порой кажется, что сон плавно перетекает в стадию мнимой смерти: сердцебиение замедляется, снижается температура тела, а дыхательные движения почти исчезают. Кататонический ступор.
Он слышит, как открывается дверь и в комнату попеременно входит, то мама, то миссис Харпер, слышит колыбельную, которая убаюкивает его с самого детства, но слова которой кажется ему полной чушью. Она всё повторяет про третий глаз, и это звучит так нелепо, что он хочет улыбнуться, но мышцы не подчиняются. Слышит переговоры за дверью, слышит, как мама просит, чтобы Джейк перезвонил сразу как проснётся.
Слышит и понимает, что хочет скинуть одеяло, что есть мочи догнать, обнять так крепко, как никогда раньше. Но тело словно залито свинцом. Ни один мускул не дрогнет.
Досадно. Слишком досадно.
События, предшествовавшие этому, нанесли огромный стресс, а сам мальчик, не осознавая того, находится на грани нервного и физического истощения из–за неведомых ему явлений. Возможно, какой–то неизвестный современной медицине вирус проник и атакует его головной мозг. Возможно, у него травма головы. Возможно, сотрясение. Однако самым пугающим было ощущение неведомой личности, которая разговаривала с ним вчера и помогала с экзаменом. Сердце бешено колотится, в унисон звуча барабанным боем: «Экзамен! Экзамен! Экзамен!»
«Сколько прошло времени? Какова хронология событий с момента моей временной дезактивации? Что с результатами теста? Подсознание говорит мне, что я проспал слишком долго. Немедленно надо предпринять попытку вертикализации! Я проспал…мне нужно встать! Я точно провалил экзамен! Это произошло — полный провал! — Он начинает сомневаться в своём рассудке. — Стоп…кто–то вчера вступал со мной в вербальный контакт? Кто это был? Или не было никого? Стоп. Логический анализ: никакой шизофрении. Мой мозг — изящный, но утомлённый механизм, проецирующий иллюзорные образы, как ламповый проектор на последнем издыхании. Не было. Или было? Неважно. Надо включить когнитивный фильтр!»
Чувство паники и тревоги растёт, как вода, пробивающаяся через плотину. Оно тянет Джейка из сна, выталкивает его из липкой трясины забвения. Именно этот жгучий коктейль эмоций становится искрой, оживляющей неподатливое тело. Он приходит в себя медленно, как человек, вытаскивающий руку из вязкой глины. Полдень давно прошёл; часы показывают два.
Попытка встать с кровати становится испытанием. Ноги будто стали деревянными щитами, тяжёлыми и неподвижными, а руки — бесполезными придатками, лишёнными силы. Всё тело ломит, решило сыграть на стороне боли. Он чувствует себя не человеком, а застрявшей в судороге статуей. Любое напряжение только усиливает эту безнадёжность.
Все тело будто бы свело в судорогу: напрягаться нет смысла. Он расслабляется лишь после того, как с трудом проходит семь раз вокруг стула. Каждый его шаг звучит в его голове, как молот по наковальне: ТЕСТ! ТЕСТ! ТЕСТ! Боль отзывается в каждом суставе, каждой клетке, его тело решило заявить о своём протесте против движения. Но он идёт, агонизируя и цепляясь за этот ритуал, будто это его последний шанс вернуться в реальность.
4-2
4-2