Он чувствует присутствие Око. Оно не должно быть здесь. Или может? Что, если Джорджи способен проникнуть даже сюда, в его самые глубинные страхи?
Зеркало зловеще мерцает, свет из него превращается в спираль, воронка тянет его, старается поглотить, затянуть в неизведанное пространство, где разум может сломаться. Лабиринт всё теснее обвивает его, готовясь раздавить.
— Мне требуется больше времени для анализа! Я стою на пороге...
— Пороге сомнений!?
— Нет. — Джейк выпрямляется. Сердце бешено колотится, но разум сосредоточен. — Я стою на пороге решения, которое должно быть выверено с точностью до третьего знака после запятой. Я стою на пороге, возможно, самого важного выбора в своей жизни.
Внутри его происходят битвы: страх потерять себя — и горящая решимость. Он смотрит на дрожащие руки, напряжённые, как струны натянутого лука, но не от страха — от осознания, что выбор, который он должен сделать, изменит его навсегда. Нужно взвесить каждый шаг с точностью до унции. Иначе, он не Джейк Хэтчет.
— Это твой выбор. Время ещё есть.
И вдруг, как по щелчку, всё исчезает. Лабиринт схлопывается. Джейк падает, бьётся затылком об пол. Звук удара глухой, но он слышит его ясно. Сознание шепчет: это не конец.
Тишина. Только он и эта боль. Джорджи исчезает, оставив его одного, лицом к лицу с давящей тяжестью нерешённого выбора, как тёмное предзнаменование.
34-1.
ПОСЛЕДНИЙ ЧЕК, ДЯДЮШКА
— Моя Безумная Черепаха!
Из темноты гостиной вырываются слова, и этот голос — знакомый, до боли знакомый, — тот самый, который он слышал, когда–то в своей лавке. В мгновение по телу пробегает судорога, руки и ноги немеют, а в горле собирается удушающий ком. Лоб покрывается мелкими каплями пота, будто тело само уже знает, что сейчас что–то будет.
Он замирает. Чуть пошатывается. И, конечно, сразу понимает, кто это. Голос не спутать: он — как хорошо прожаренный стейк с отравленным соусом.
— Чего стоишь, дядюшка? — голос звучит мягко, но в нём ощущается стальная нить напряжения. — Подойди и включи свет. Или хочешь сыграть в слепого Вергилия?
Кларк, не поднимая головы, пальцами находит выключатель, не оборачиваясь всматривается в темноту, пытаясь определить откуда голос.
— Kethos zharn an nori. [1] — шёпот будто бы скользит по его нервам. — Безумная Черепаха определяет судьбы. Опять–таки слова моего папаши: «Лучший способ, чтобы никто не увидел, как ты пришел, — это быть уже там».
Свет вспыхивает, как насмешка, обнажая хаос коробок, свёрнутые ковры, мебель в целлофане — всё, как в покинутой квартире самоубийцы, который перед смертью всё–таки решил прибраться.
— Забавно...и вот вы здесь.
— Да, я подумал, чего дожидаться. Сделал маленькую перестановку. Без формальностей. Ты не против, надеюсь? Я всё понимаю — смотался в Германию, чтобы открыть новый бизнес. Дела, дела, дела...а о собственном жилище так и не задумался. Дом, знаешь ли, как зеркало. И здесь оно у тебя треснуло. Ни уюта, ни души. В лавке, помнится, шарм был. А тут? Упакованная смерть.
Кларк сглатывает. Он стар, устал и каялся уже не раз. В одиночку, в ванной, на коленях. Он теперь, как англиканский монах — даже не ждёт спасения, просто хочет, чтобы не было слишком больно.
— Ну, вы правы, — произносит он, чуть наклонив голову и хитро щурит проницательные глаза, как старый лис, привыкший выживать в любой ситуации, продолжает. — В бизнесе, как в шахматах, иногда приходится жертвовать пешками, чтобы защитить королеву. В Германии у меня большие планы. Были и остаются. Но знаете, как это бывает — когда находишься на поле боя, о доме думаешь в последнюю очередь. Да и что–то мне подсказывает, что вы здесь не для того, чтобы обсуждать интерьер.
— Не стой, в ногах, говорят, нет правды, хотя я бы добавил — и в сердце её уже не осталось. Присаживайся.
Кларк садится медленно, как старый кот, который чувствует, что этот вечер может быть его последним. Суставы хрустят, а он замирает на краю дивана, глаза его бегают по комнате, выискивая ускользающее.
Кресло, где он некогда размышлял над рыночной стоимостью византийских реликвий, теперь переставлено в тень — туда, где и должно быть место для призраков. В нём — фигура. Не громоздкая, но тяжёлая взглядом. Мужчина в тёмно–вишнёвом пиджаке, средних размеров, но его прямая осанка и жёсткий профиль делают его выше, чем он есть на самом деле. Жёлтые очки, руки в перчатках в цвет пиджака, и трость у локтя — рубиновое дерево, украшенное черепахой из серебра, чёрной, как осколок звезды. Волосы спадают на плечи, подчёркивая жёсткий изгиб скул. На виске — черепаха, вытатуированная с почти сакральным вниманием. Черепаха — символ медленного, но неотвратимого возмездия. Мужчина кажется худощавым, но при ближайшем рассмотрении становится очевидно, что он быстр и ловок, как дикая кошка, и, если Кларк решит сбежать, сделать это будет непросто.