— Ну, здравствуй, Кларк, — голос мужчины скользит по комнате, как капля цианистого калия по бокалу хереса.
Кларк изучает собеседника, пытаясь просчитать все возможные ходы наперёд. Его проницательные глаза блестят, как сталь, за тонкой пеленой старческих морщин.
— Ах да! Ты меня не можешь вспомнить, потому что видел только маску. Зелёную, стильную как мешок, — продолжает мужчина с ухмылкой, — признаюсь, в ней было жутко неудобно. А сейчас у меня очки. Моя Безумная Черепаха! Я постоянно скрываюсь, что поделать — профессиональная привычка вора. Нет, так не пойдёт!
Он снимает очки и крутит их между пальцами. Кларк видит перед собой благородное, удивительно благородное — как портрет человека, который мог бы читать Данте, попивая вино из черепа врага. В синих глазах не осталось времени — лишь холодная решимость и странная, почти театральная печаль.
— Так это вам я обязан потерей пальца?
— Именно. И думаю, ты прекрасно осознаешь, почему. Хотя, сомневаюсь, что ты горевал о нём дольше, чем о собственных потерянных антикварных сделках.
Кларк не отвечает, его глаза бегло осматривают стены, потолок, каждый угол гостиной.
— Куда ты смотришь, Кларк? Ты думаешь, скрытые камеры, напичканные в каждом углу тебя спасут? Я позаботился о том, чтобы взломать твою комнатку наблюдения и раскрошить все к чертям собачьим…— он останавливается, чтобы подкрутить свои пышные усы, — извиняюсь за большие убытки — ко всему остальному я отнёсся трепетно.
— Весьма предусмотрительно. Удивлен, что вы так быстро меня нашли.
Борис, развалившийся в кресле, как кошка, только что задушившая канарейку, откидывается чуть назад, будто даёт Кларку дополнительную иллюзию безопасности.
— Я следил за тобой четыре месяца, дядюшка. Четыре цикла луны, сорок три перелёта, пятнадцать смен паспортов и тринадцать отелей с дурацкими названиями вроде «Château du Silence» [2]. Потому нашёл тебя за четыре дня. Один месяц — один день. Как говорил Сунь Цзы: «Знай врага и знай себя — и победишь». Я знал тебя и знал, когда ударить.
— Чем могу быть полезен?
— В спину черепахи врос безумный мир.
Железными корнями панцирь проломил.
Стонет черепаха – красные глаза,
От того безумие, от того слеза.
Он замолкает. На долю секунды — его лицо кривится, и Кларк вдруг видит не убийцу, не мстителя, а одержимого. Из тех, что читают проклятые тексты при свече, ссут на иконы и в три утра молятся на латинском. Молитвами, которые богохульствуют.
Он гладит указательным пальцем татуировку на виске, затем спускается к краю глаза, указывая на татуировку слезы.
— Ночами, Кларк, я слышу её голос. Безумной Черепахи. Она истошно зовёт к себе. Шепчет из–под кожи. Просит. Требует. Исцеления. Ai carn kethos vold en'zilvo [3]. Мне больно слышать её плач. Сжав зубы, я шаг за шагом приближаюсь к своей цели. Я был так близок… — он замолкает, и Кларк замечает, как на искривлённом лице подавляется гнев. — Все хотят жить. Все хотят своей кусок хлеба и свой кусок «Луи Витона». Даже ты, старый крот, который прячет древние манускрипты, как проститутки — болезни. Но я сегодня добр. Я дам тебе шанс. Оставлю тебе жизнь. Взамен — ты отдашь мне её. Книгу.
— О какой книге идёт речь, уважаемый?
— О той, которая стоит многих миллионов.
— У меня таких десятки — парирует Кларк. — Все — редкие. Некоторые — прокляты. Некоторые — просто написаны французами. Если вы хотите договориться, вам придётся быть точнее.
— Вот он, старый хитрый дядюшка лис!
Голос полон игривости, его обладатель явно находит удовольствие в этой интеллектуальной дуэли. Он смотрит на Кларка — взгляд холоден, но игрив, как у кота, решившего не сразу задушить мышь, а сначала поиграть. И в этом взгляде сквозит почти нежность: ведь охота становится изысканнее, если дичь думает, что она — гость.
— Ты прав, — произносит он наконец. — Я был лисом. Был змеёй. Был даже, прости Господи, коллекционером человеческих судеб. Знал, как вынуть душу через диалог и не оставить синяка. Но теперь... — он тихо усмехается, — теперь я просто человек. Молящийся. Понимающий, что всё, что мы копили — книги, золото, влияние — всё это воняет, если стоять слишком близко.