Борис наклоняется, глаза его сверкают стеклянной сталью.
— А каков твой водоворот, дядюшка?
Кларк на мгновение задумывается, его пальцы неторопливо перебирают край пиджака. Затем он поднимает взгляд, его глаза блестят, и он произносит с той самой спокойной уверенностью, которая у него отточена десятилетиями торговли:
— Голубь.
Внезапно комната замирает, время решает остановиться на этом слове. Борис, как будто неожиданно схваченный невидимой силой, замолкает. Его глаза, за жёлтыми стёклами очков, расширяются, пытаясь проникнуть в суть сказанного. Затем, он издаёт тихий смех.
— Голубь? Ты всерьёз ссылаешься на библейские вымыслы и истории?
Кларк, семидесятидвухлетний старик, тепло улыбается.
— Возможно, — говорит он мягко. — Но голубь, в отличие от черепахи, летает выше. Ему виден весь вихрь и, он лучше понимает, что происходит.
— Думаешь, я пленник? — неспешно достаёт из кармана сигарету, закуривает.
— Я думаю, — отвечает Кларк, прищурив свои хитрые глаза, — что даже самые умные могут обмануть сами себя. И когда это произойдёт, уже не будет пути назад.
Молчание повисает в комнате, оба мужчины внимательно смотрят друг на друга, каждый держит свои карты при себе.
Кларк, не теряя выдержки, аккуратно поправляет очки — не столько для зрения, сколько из привычки, выработанной десятилетиями сделок и наблюдений. В этом жесте всё его прежнее естество: терпеливый аукционист, сведущий в молчании не меньше, чем в словах. Он указывает на камин — устало, как на старого друга, с которым больше не о чём говорить, но которого всё же приятно видеть.
— Зажгу камин, не возражаешь? — Указывает на камин жестом усталого коллекционера, привыкшего ко всему. — Люблю смотреть на огонь... полагаю, в последний раз.
— Какой драматизм, Кларк. Ты говоришь, как персонаж из дешёвой викторианской пьесы. Где твой подсвечник, где привидение невесты? Зажигай. Будем играть в смерть по–буржуазному.
Незнакомец, не отрывая взгляда от Кларка, медленно кивает и встаёт, подтягивая два кресла и небольшой столик ближе к огню. В каждом движении ощущается ленивое наслаждение моментом, как у хищника, знающего, что жертва никуда не денется. Затем отправляется на кухню и, не оборачиваясь, спрашивает:
— Чай? Кофе? Или, быть может, святой грааль? Забавно, Кларк… Почему у тебя нет бутылки доброго односолодового? Разве ты не запасливый старый лис, у которого под половицей всегда лежит кое–что покрепче?
— Спиртное — это в прошлом. Крепкий кофе, без сахара. Турка в левом шкафчике.
Борис усмехается, закуривая новую сигарету и бросая старую в раковину, отрывает нужный шкаф.
— И правда, давай выпьем кофе! О, старый добрый кофе. — Борис фыркает с ноткой насмешки, доставая турку. — Социальный ритуал для тех, кто хочет завуалировать свои истинные намерения. Но что ж, будем играть по правилам.
После разжигания камина, Кларк направляется на кухню. Они не нуждаются в словах: варка кофе — их общая литургия, последняя. Всё, что нужно сказать, уже стоит в воздухе, как гарь.
После, с чашками в руках, они усаживаются у камина. Пламя шепчет что–то древнее, языком, который понимают только те, кто смотрел в глаза слишком многим умирающим вещам. Борис смотрит на огонь, затем на Кларка: тот не испытывает страха.
Их диалог своеобразный, спокойный и подлинный, где никто никуда не торопится.
— Знаешь, Кларк, я благороден, а поэтому циничен. Самое лучшее благородство — это цинизм, хладнокровие и трезвость. Именно три этих качества позволяют не причинять людям лишней боли и проблем, и очень снисходительно, доброжелательно, благородно относиться к их ошибкам. — Он делает глоток кофе, насмешливо морщась. — Поэтому, если ты расскажешь мне все как есть, я обойдусь с тобой щадяще. Не потому что ты заслужил, а потому что у меня хорошее настроение. А значит, у тебя — последний шанс умереть красиво.
Борис наклоняется вперёд, раскрывая самый сокровенный секрет.
— Позволь представиться официально, — губы растягиваются в ехидной улыбке. — Борис Бычковски... или, как меня называют в очень узких кругах — Зорватах Скриватхар. Звучит поэтично, не так ли? Теперь, когда все карты на столе, немного цинично задавать этот вопрос, учитывая дальнейшее развитие событий, но все же...как твоё здоровье, Кларк?
— Приятно познакомиться, Борис, учитывая все неприятные обстоятельства. Как видишь, у меня нет пальца, но пока есть дыхание, в отличие от вашего напарника.
Борис фыркает, бросает сигарету в огонь камина. Пламя робко шипит от жара:
— Он сам виноват. Видишь ли, мой бывший напарник не был гигантом мысли. Он лишь выполнил приказ присоединится ко мне в экзистенциальном акте нарушения закона. Очередная посредственность. Посредственности — это временные ресурсы, Кларк. Они всегда расходный материал. Как сказал один великий человек: «Посредственность всегда служит глиной для тех, кто лепит историю. Она податлива, легко заменима и чаще всего не оставляет после себя ничего, кроме тени.»