Борис смотрит на него несколько секунд, губы скривлены в слабой, насмешливой улыбке, но в глазах мелькает тень чего–то более глубокого. Он выпускает струю дыма, наклоняется ближе к огню. Напряжение в комнате висит, как плотный туман, а разговор становится всё более откровенным.
— Понимаю, — произносит он тихо, и на этот раз его тон без насмешки. — У меня тоже был... такой друг. Тот, кто пытался меня спасти. Томми, — Борис на мгновение замирает, обдумывая, стоит ли продолжать. — Но его попытка не увенчалась успехом. И, возможно, это был мой выбор. Возможно, я сам его туда и не пустил. А может, это была его ошибка — верить, что в этом пепле ещё теплится что–то человеческое. — его голос стихает, а взгляд становится каким–то отстранённым. — Знаешь, Кларк, некоторые дороги мы выбираем сами, но есть и такие, которые выбирают нас.
Пауза.
— Не понимаю, почему говорю тебе об этом? Возможно потому, что ты никому не расскажешь.
Кларк ничего не говорит. Только смотрит. Старческий взгляд — ясный, внимательный, полный того редкого молчаливого уважения, которое больше говорит, чем тысяча слов.
— Томми пытался. Арчер верил. Но вера у каждого своя. У тебя — Господь, Библия и покаяние. А у меня... у меня своя система. Своя... Безумная Черепаха, если хочешь. — Борис усмехается, но в его голосе — глухая усталость, и улыбка выходит кривой и горькой. — Мы все находим свои ответы, и не всегда они совпадают с теми, что хотели бы услышать наши друзья.
Кларк чувствует, как в словах Бориса скрыта какая–то болезненная правда, но не торопится задавать лишних вопросов. Что–то в этой истории ещё не раскрыто, и, возможно, он узнает её позже.
— В конце концов, — добавляет Борис, возвращаясь к прежнему тону, — каждый сам выбирает свою веру. И свою жертву.
— Я чувствую, как наши голоса стареют, Борис. Когда мы снова окунаемся в эти воды воспоминаний. Старые байки, знаешь ли, такие, но от них нельзя удержаться. Этот дух прошлого... старина Арчер, старина Томми, — старик произносит имя с уважением, признавая, что что–то общее между ними всё же есть. — Они всё ещё шагают рядом, где–то между строк, между книг, на пыльных полках нашей памяти.
— Прекрасная метафора, — произносит незнакомец с лёгким сарказмом, но видно, что эта история его зацепила. — Но не забывай, Кларк. Истории — это хорошо, но я пришёл за книгой. Где она?
_______________________________________________________________________________________
[1] «Алиса в стране чудес»
34-3.
_________________________________________________________
— У меня есть ответ.
— Конечно есть. Но ты подумай, как его донести. Я допускаю, что у тебя будет возможность покаяться перед каким–либо Всевышним, пока ты будешь истекать в луже крови, вдыхая ядовитый воздух, насыщенный запахами кофе, мочи, рвоты и дезинфицирующего средства. Романтично, не правда ли?
— Угрозами меня не возьмёшь. Мне не впервой приходится переезжать с места на место из–за моей деятельности. Коллекционеров как я – пруд пруди, и чего мы только не собираем: первые издания книг, мебель, фарфор, картины…
— Различное барахло, приносящее якобы удовлетворение.
— Да, так и есть. Не всё это добро покупается и продаётся законным путём. А некоторые вещи настолько редки, что лучше их перепродать быстро и за меньшее, чем ожидаешь – лишь бы не лишиться жизни – это непопулярная идея, но таковое иногда случается. Я осознал это при первой нашей встрече.
— Такие как вы, коллекционеры — сумасшедшие чёртовы падальщики: вам плевать, откуда предмет. Их хочется получить, и вы не собираются ни с кем делиться. Всё, что вам нужно — это обладать. В этом ваша суть, ваш бог, не так ли, Кларк?
Кларк на мгновение задумывается, затем с лёгким оттенком иронии произносит:
— «Ищите прежде Царствия Божьего и праведности Его и всё остальное приложится» [1]
— Я знаю этот текст. К чему он?
— Вещи, вещи, вещи. — начинает Кларк, откидываясь в кресле с видом человека, который много повидал. — Они просто прилагаются, ведь сами по себе мертвы. Дом, антиквариат, бизнес — всё это лишь предметы, которым мы придаём смысл. Но важнее то, что стоит за ними. Это не только о деньгах. Это вопрос восприятия. Бедные говорят о деньгах. Богатые — о вещах, чтобы дать ценность количеству своих активов. Это образ мышления. А истинно мудрый человек думает о том, как изменить образ жизни. Мы не умираем от бедности. Мы умираем от пустоты.
Борис фыркает, но не прерывает его, как ценитель, который внимательно слушает распевание уставшей старой птицы. Кларк продолжает: