— Ближе к делу.
— Понимаю, к чему всё идёт, но...мне не страшно...впервые не страшно. И это странно, понимаешь? Потому что раньше я боялся всего. Боялся потерять, не успеть, остаться без контроля. А теперь — нет. Это звучит как фанатизм, я знаю. Но ты поймёшь. Потому что ты — тоже фанатик. У тебя своя вера. Безумная Черепаха. У меня — Христос. Разница одна: для тебя смерть — сбой. А для меня — встреча.
«Посмотрим, как ты завизжишь, когда я засуну твою рожу в камин, грёбаный ублюдок!»
Щеки и затылок Бориса пылают огнём: никто прежде так с ним не разговаривал. Его жертвы обычно брызгали слюной, унижались, просили. Они были предсказуемы, как формула. А Кларк сидит спокойно. Без ужаса, без суеты — будто не он здесь дичь. Это бесит.
— Ты покраснел, с тобой все в порядке? — Кларк даже не смотрит на него, греет ладони у камина. Огонь лижет поленья с ленивой жадностью. Треск — и сосновая щепка взрывается снопом искр в дымоход.
— Я не горячий! — огрызается Борис, но это неправда, по крайней мере с эмоциональной точки зрения он раскаляется все больше и больше. Он расправляет плечи, делает вдох и резко, почти театрально, рецитирует: — Я тот, о ком говорится в Библии: «Нет праведного, нет ни одного! Никто не понимает, и никто не ищет Бога. Все сбились с пути, все, как один, стали негодны, нет делающего добро, нет ни одного. Гортань их — открытая могила, языком своим они лгут. У них на губах яд гадюки. Уста их полны проклятий и горечи. Их ноги быстры на пролитие крови; опустошением и горем отмечен их путь, им неизвестен путь к миру. Нет Божьего страха у них в глазах.» [4]
Он поднимает взгляд, и на губах — тошнотворная усмешка. Не издевка, а мрачное удовлетворение. В его глазах читается: да, старина, я знаю Писание. Гораздо лучше, чем ты думаешь. И я выбрал — не Иисуса.
Кларк слушает молча. Лишь легкий кивок. Ни страха. Ни осуждения. Только усталость, вперемешку с чем–то похожим на сострадание.
— Да… — произносит он наконец, медленно, — накосячили мы, спору нет. Только вот праведность, Борис, она не из этих книжных строк. Она от Бога. Настоящая. Живая. Горькая. Как кофе без сахара, который ты мне вскипятил. Ты ведь всё видишь насквозь, так? Тогда скажу, как есть.
Он делает паузу. Глядит в огонь — не прячась, а будто обращаясь к кому–то там, в треске пламени. И говорит:
— Знаешь, я думал, что никто не посмеет перейти мне дорогу, пока в зеркале не узнал себя: загнанного старика, который за каждую копеечку был готов скатиться ещё глубже. И тогда я понял, что заигрался. Ох, Борис, жизнь крутит нас, как эту скупую рулетку!
Он делает паузу, глядя в глаза Борису, как человек, который сто раз выкупал заложенные часы и знает, что и в этих словах для него есть цена.
— Видишь ли, лет десять назад мне бы и в голову не пришло думать, что есть что–то кроме этой погони, кроме постоянного страха и бессонных ночей. Я бы рассмеялся, если бы мне сказали, что когда–то найду... покой. — он произносит это слово медленно, смакуя его. —Не религию. Не клуб по интересам для дряхлых душ. А тишину. Спокойствие. Глубокое, как колодец. Потому что Иисус снял с меня тот груз, который я носил всю жизнь, как коллекцию проклятий.
Он усмехается — по–стариковски, с хитринкой.
— Не потому, что я вдруг стал святым. Нет, я до сих пор — старый хрыч с сомнительной биографией. Но знаешь, что изменилось? Я боялся смерти всю свою жизнь, что уж тут говорить. Боялся потерять всё, что нажил — и имущество, и эти пыльные книги. Постоянные прятки, вечные попытки не отстать от своих страхов. И вот, как видишь, ты пришел. Как я и ожидал. И теперь... даже удивительно, но мне не страшно. Иисус избавил меня от грехов и страх смерти исчез сам собой, как пыль под плёнкой лака. Если бы ты знал, что это за ощущение — наконец осознать, что можно остановиться и просто сказать: «Спасибо Тебе, Господи». И не потому, что я весь такой святой стал, нет, — в глазах мелькает огонёк, ирония хитрого старика, готового сыграть последнюю партию. — А потому что нашел что–то настоящее, что важнее всех этих игр. Тихое место внутри себя, где уже не важно, кто гонится за мной, кто придёт, чтобы сломать мне жизнь. И знаешь, Борис, — Кларк улыбается, устало, но твёрдо. — Тебе за это тоже спасибо.
Тишина висит в воздухе, как курительная завеса. И в ней слышно, как Борис хрипло втягивает воздух сквозь зубы. То ли чтобы выдохнуть, то ли чтобы не закричать.
— В общем, насрать…Кларк, где книга?
Кларк, не теряя спокойствия, вздыхает и скрещивает пальцы, как заядлый игрок.
— Ну что ж, Борис, ты знаешь, как говорят, на этот свет мы приходим с пустыми руками и с пустыми же уходим. Но я всё–таки постарался оставить после себя хоть что–то ценное. Успел сделать пару добрых дел… и одно из них — эта книга.