В воздухе повисает напряжённая тишина. Но Кларк не спешит продолжать; он смакует паузу, как редкое выдержанное вино, зная, что каждое мгновение томления для Бориса — уже маленькая победа.
— Видишь ли, — продолжает он наконец, откидываясь в кресле и, словно в невесомости, ставит пустую чашку на столик, — я отдал её в надёжные руки, тому, кто когда–нибудь поймёт её истинную ценность. — Он делает паузу, глядя на пустую чашку так, как будто это и есть завершение важнейшей главы его жизни. — Тому, кому она, возможно, спасёт жизнь. Как спасла, когда–то мою. Это был мой главный чек, Борис. Я отдал его.
Старик слегка пожимает плечами, равнодушно, с ироничной улыбкой, и это его последняя усмешка, застывает на лице, как след времени.
— Так что, Борис, прости, что так, по–простецки.
Это удар. Ощутимый удар. Мощный, как ток. Левый висок дёргается вместе с татуировкой черепахи, как проволока под током.
В одно движение — без звука — Борис взлетает со своего места, преодолевает расстояние до кресла, как тигр, что решил не играть с добычей. Кларк пытается отодвинуться, вжаться в кресло, но тщетно. Борис уже здесь — зверь, полный злобы. Его пальцы впиваются в воротник Кларка, сжимаются, как тиски, и старик, как тряпичная кукла, взлетает над креслом прежде, чем с глухим звуком удариться об пол.
— Где книга, чертов ты коллекционеришка? — орёт Борис и тут же бьёт ногой прямо в лицо. Хруст. Второй удар — и кровь из носа Кларка брызжет на ковёр, заливает рот. Он пытается выдавить из себя, что–то сказать, но Борис не даёт ему ни шанса, снова и снова вгоняя ботинок ему в лицо. Тонкий хруст кости в тишине комнаты звучит как ломка веток. Кровь заполняет дыхательные пути, старик захлёбывается.
— Где она? Кому ты её отдал?! — лицо Бориса перекошено яростью, дыхание рваное, неровное, пока он не извлекает из кармана скальпель, тонкий и блестящий.
— Я не скажу…я не… — Кларк пытается выдавить из себя хотя бы слово, но получается лишь судорожное бульканье. Кровь, хрип, мокрый хрип.
Щёлк.
Лезвие входит в плоть чуть выше колена, с хирургической точностью. Вспышка боли разрывает вселенную. Кларк кричит — пронзительно, по–человечески — но крик мгновенно гасится ладонью Бориса. Горящая рука накрывает ему рот, прижимает, давит, и в этом прикосновении нет ни милосердия, ни цели. Только власть. Чистая, голая власть.
— Слушай внимательно, старый лис. — Борис наклоняется, его голос теперь шёлковый, как капля яда на краешке бокала. — Ты не умрёшь, пока я не услышу имя. Но ты пожалеешь, что вообще когда–либо родился. И пусть твой Христос, твой милосердный Мессия смотрит отсюда, с каминной полки, и молчит. Потому что дальше будет хуже. Гораздо хуже. — Ты мне всё скажешь!
Борис шипит сквозь зубы, вонзая скальпель снова и снова, всё глубже, всё ближе к артерии. Боль — острая, дикая — рвёт мозг Кларка на части, вспыхивая ослепляющим светом.
Но Борис не останавливается. Его руки уверены, его движения точны. Он выдёргивает скальпель из бедра, и тут же направляет его прямо в лицо Кларка. Тонкое, блестящее лезвие, всё ещё покрытое тёплой кровью, тянется к его глазам, к его щекам, к губам. Кларк судорожно хватается за его запястье, инстинкт кричит: Останови его! Борись! Но руки предательски слабеют. Пытается сжать пальцы сильнее, но они такие же бессильные, почти бесполезные, как старые провода, не способные выдержать напряжение.
Борис больше на двадцать футов. И гораздо сильнее.
Лезвие вспарывает щёку, насквозь, как масло под горячим ножом. Кларк не хочет смотреть, но чувствует, как собственная плоть расползается, как кровь заполняет рот и гортань, обжигает. Металл скользит по десне. Привкус железа прочно оседает в горле.
Ох, думает он: я в беде. В какой же я беде.
— Ты мне всё расскажешь! — ревёт Борис. — Клянусь моей Безумной Черепахой!
И снова скальпель вонзается в бедро. Раз — и плоть до кости. Раз — и всё вокруг становится красным.
Кровь выстреливает, как из пожарного шланга. Фонтан. Тёплый, густой, липкий — он окатывает Бориса с головы до ног, заливает ковёр, кресло, его рубашку, его пиджак, ту самую вишнёвую ткань, что когда–то пахла лавандой и дорогим виски. Теперь она пахнет смертью.
Комната погружена в вязкий полумрак. Огонь камина пульсирует, сердце старого зверя, отбрасывая на стены хаотичные тени, похожие на трепещущие силуэты призраков. Воздух здесь давно перестаёт быть воздухом — он становится глухим, маслянистым страхом. И в этом тусклом танце света Борис замечает то, чего никак не мог не заметить раньше: кровь бьёт из раны, как из фонтанирующей гидры — толчками, пульсацией, с силой. Артерия. Он задел артерию.