— Стоп. Не кажется ли тебе, что список подозрительно длинный?
«Абсолютно не кажется», — думает Джейк, предпочитая не вступать в дискуссию с субъектом, неспособным воспринимать аргументированную критику.
— Не хочешь говорить — твоё дело. — Око говорит мягко, обволакивая своим голосом. — Джейк, послушай, ты ведёшь себя как на допросе: сжимаешь зубы, мычишь что—то неудобовразумительное, думаешь меня обмануть. Ты запутался. Маленькая, раненая, одинокая птичка, насквозь пропитанная дождями. Зачем ты отгораживаешься от людей?
— Твой анализ ситуации содержит существенные логические пробелы.
— Правда? О, дружище, дело не в том, что что правильно или ошибочно. Дело в том, что ты боишься смотреть на себя честно. Дружище, речь о том, чтобы ты смог открыть себя тому, что пока не можешь охватить во всей целостности.
— О, как глубокомысленно! — язвит Джейк. — Значит, теперь ты решил сменить жанр с комедии на философский трактат? Итак, просвети меня, к чему именно я должен «открыться»?
— Не следует задавать вопросы, ответы на которые давно известны твоему сердцу.
— Ты предпринимаешь предсказуемые, но всё же раздражающе эффективные попытки вывести меня из состояния эмоционального равновесия. Поздравляю, у тебя талант!
— Джейк вспыхнул как солома! Гори, крыша! Гори! — с насмешкой вопит Око.
— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ НАКОНЕЦ!
— Нет. Я не замолчу, пока ты не начнёшь слушать. Ты один. Делаешь вид, что тебе плевать. Твоя душа треснула как банка тушёнки. Трещины нужно не замазывать, а наблюдать за ними. По их раскрываемости можно определить причину появления. Ты этого не сделал, не захотел. Но кто–то должен тебе сказать: «Привет, Кэп! Все мы тут, в этом зоопарке одиноки, так что не думай, что у тебя тут какие–то особые привилегии». Решил, что родители с тобой общаются не часто и поэтому...Они забыли? Ну и что? Это же не повод делать из себя эмоционального барсука! Ты думаешь, что, если никто не заметил тебя, ты какой–то особенно героический? Да ты просто трусливый математень, который скрывается за стеной «мне все равно». И когда ты так себя ведёшь, ты становишься никому не нужен!
— Каких людей? Я никому не нужен! — вместо крика несколько слезинок невольно выталкиваются наружу. — Мы перешли к экзистенциальным кризисам? Позволь мне облегчить задачу: да, я никому не нужен, и это абсолютно устраивает мою рациональную часть сознания. Отсутствие социальных привязанностей значительно повышает общую продуктивность.
— И кто сказал, что тебя кто–то спасёт? Ты не герой комиксов, братан, здесь нет резервного плана. Вместо того чтобы играть в «Большую грусть», сделай выводы, что ты сам своему счастью или несчастью — кузнец. Даже я не могу помочь без твоего согласия.
Джейк больше ничего не говорит и не желает ничего слышать, но голос Джорджи рикошетит в черепе, как шарик для пинг–понга, как назойливая совесть, что копается в грязном белье. Он постепенно нарастает, все сильнее и сильнее, пока не превращается в торнадо, раскручивая одну и ту же мысль.
Громче.
Громче.
ГРОМЧЕ.
— Ты одинок. Признай это. Признай!
С каждым словом пальцы Джейка сжимают пластиковый стаканчик, пытаясь давить на свою беспокойную душу.
Костяшки белеют, пластик поддаётся, прогибается. Может, если он сожмёт сильнее, удастся задавить и этот мерзкий голос, удастся заткнуть свою беспокойную душу.
— Нет! Нет! Нет!
Крик взрывает воздух.
Джейк срывается, с варварской силой швыряет стаканчик, будто пытается выбросить наружу всю свою ненависть, всё своё беспокойство, всю боль, которую невозможно переварить. Кофе взмывает вверх, коричневым дождём разбрызгивается по асфальту, оставляя грязные пятна, как следы чего–то рваного, искалеченного.
Люди останавливаются, оборачиваются, кто–то шепчет что–то соседу, кто–то просто замирает. Их лица ничего не значат. Они — пустые маски, случайные статисты, безликие прохожие, ничего не знающие о шторме, что беснуется внутри.
А может, так даже лучше.
Кто–то ведь должен приукрасить этот богатый городской пейзаж разбитыми надеждами.
— Если тебе так будешь проще, — сухо замечает Джорджи, — можешь ещё и попрыгать на нем.
— Нет, не проще! — Джейк почти рычит, его голос глухой, надломленный, будто потрёпанный плёнкой магнитофонной записи. Он прыгает по стаканчику, со всей силы втаптывая его в тротуар, как будто пытается раздавить нечто большее, чем просто пластик и бумага. — Нет! Нет! — кричит Джейк, словно его голос — последняя попытка отголоска собственного разума. Это «Нет» — его личная буря, вихрь отчаяния, уносящий все, что стоит на его пути.