Джейк пытается дёрнуться, сделать хоть что–то — отвернуться, моргнуть, сбросить это видение, но тело не слушается. Взгляд прикован к зеркалу, и он вдруг понимает, что не может двигать ни головой, ни руками. Мир вокруг застывает, всё замыкается на этом проклятом отражении.
В ушах пульсирует кровь. В воздухе пахнет чем–то сырым, прелым, будто дверь, которую он открыл, впускает в комнату дыхание давно забытого мрака.
Шёпот.
Он слышит шорохи в темноте, невнятные шёпоты, и его сердце бешено колотится, предупреждая о приближающейся опасности. Но что за опасность? Этот вопрос висит в воздухе, как дым от горящего костра.
Тёмные углы комнаты оживают, в них что–то шевелится, перешёптывается, царапает воздух. Голоса неразборчивые, как старый плёночный фильм, проигрываемый задом наперёд.
Грудь сжимается от паники.
Секунды длятся как вечность. Мальчик закрывает и открывает глаза.
Фигура исчезает.
Но тень её присутствия остаётся, заплетаясь вокруг его разума, как тонкая дымка кошмаров. Оно не уходит. Оно просто отступает, прячется где–то здесь, притаилось за гранью восприятия, за рамками человеческого зрения.
Что–то меняется. Комната не такая, какой была раньше.
И тень кошмара, что прикоснулась к его сознанию, уже не отпустит его так просто.
«Что это такое? Возможно, я подвергся оптическому обману. Периодические иллюзии могут означать начало психотического состояния! Мои нейроны подверглись необратимым изменениям. Возможно, начинается шизофрения! Говорить, дышать, говорить, дышать, говорить, дышать.»
— Джорджи! — зовёт он тревожно, ломая пальцы рука об руку. — Прошу тебя внимательно оценить ситуацию. Ты не заметил чего–то необычного или аномального в окружающей действительности?
— Нет, а что? Я моргнул.
— Но я чётко увидел. Это не может быть обман зрения, не глюк восприятия и не ошибка обработки визуальных данных! Я категорически утверждаю, что вполне определённо это видел!
— Мальчик мой, возможно, твоё восприятие подвергается искажению воображения.
— Я больше не намерен находиться здесь. Это пространство определённо не способствует стабильности моего психологического состояния. По всей вероятности, открытие этой двери было не самой рациональной идеей.
— Подожди! Успокойся. — Голос Джорджи становится странно мягким, почти завораживающим. — Я должен показать тебе что–то важное. Видишь граммофон? Включи его.
Джейк и сам рад заняться чем–то другим. Едва сдерживает дрожь. С облегчением отворачивается от стрёмного зеркала и направляется к граммофону. С интересом смотрит на антикварный аппарат. Темное дерево корпуса покрыто тонкой пылью, а на латунной трубе, похожей на раскрытый цветок, играет тусклый свет.
«Мама любит такие штуки.», — проносится у него в голове, и эта мысль становится своего рода утешением.
Пальцы дрожат, когда он касается холодного металла рычага. Щелчок. Пластинка приходит в движение, и воздух наполняет шорох иглы, подобно перешёптыванию призраков. Затем начинается музыка. Старая, потусторонняя мелодия — нечто среднее между колыбельной и заупокойной службой. Плавные, неспешные аккорды, вкрадчивый женский голос, который звучит, как шёпот из другой эпохи.
И вдруг атмосфера меняется.
Музыка проникает глубже, чем должна. Она заползает под кожу, пульсирует в венах. Пространство вокруг становится вязким, как сон на грани кошмара. Огоньки свечей начинают потрескивать, отблески теней ползут по стенам, двигаясь вопреки законам света. Комната дышит.
Джейк не понимает, сколько проходит времени — секунды или вечность. Он слышит, как кровь стучит в висках в такт мерному скрипу пластинки.
Парень, не испытывающий к музыке особого интереса, ощущает, как её пульсирующий ритм становится сердцем, не просто звуками, а неким защитным заклинанием, барьером между реальностью и кошмарами, а граммофон, казалось бы, превращается в стража света.
— А теперь приляг. Обещаю, если ты мне поверишь, заботы твои исчезнут, и ты будешь в полном восторге.
Звучит так, будто он приглашает Джейка не просто лечь, а шагнуть в нечто неизведанное, странное и опасное. Мальчик смотрит на ковер. Бархатная тень скользит по нему, будто он уже впитал чужие сны.
И в этот момент он понимает: этот граммофон — не просто вещь. Эта мелодия — не просто музыка.
Это — ритуал.
Мальчик слушается и ложится. Все ради новых знаний.
— А теперь молчи и слушай тишину. — Джорджи становится ведущим.