— Ладно, мистер «Я–слишком–умный–для–чудес». Тогда слушай: кольцо — это демонстрация возможностей. Пример. Доказательство, что я могу. А если могу я, значит, можешь и ты. Потому что я — это ты. Твоя аномалия. Твоя суперсила. Теперь скажи Вселенной своё желание. Или промолчи и оставайся маленьким человеком в мире, где боги создают реальность одним словом.
Джейк стоит на острие реальности и фантазии, колеблясь на грани двух миров, где его решение может переписать саму карту судьбы. Внутреннее напряжение нарастает, а слова Джорджи настойчивым эхом звучат в ушах: «Отправь в космос!».
Но как? Как водится, он колеблется. Это что–то наподобие просьбы или молитвы. К кому обращаться?
_________________________________________
(1)— Фу—распад — вымышленный термин, придуманный Джейком, обозначающий «отвратительно».
(2) — Шрёдингеровски реально? — вымышленный термин, придуманный Джейком, обозначающий «правда?». «Шрёдингер» обычно ассоциируется с двумя контекстами: уравнением Шрёдингера в квантовой механике и мыслью об эксперименте с котом Шрёдингера.
9-2.
Так складываются обстоятельства, что ни один из его родителей не мог остаться с ним на каникулах. Ни один. Даже на несколько дней. Даже на вечер. Джейк не ждал многого — ему хватило бы пары часов, пусть даже уставших, пусть даже в полусонном молчании. Но Стив и Мэй Хэтчеты были, мягко говоря, очень занятыми птички, или сумасшедше занятыми типами. Нет, не просто заняты, а загнаны, затянуты в нескончаемый, безжалостный ритм взрослой жизни. Их дни были отмерены жёстким хронометром работы, звонков, встреч, бесконечных обязательств.
Они как проклятые бегуны, мчащиеся по бесконечной петле, из которой нельзя свернуть. Их присутствие в жизни Джейка сводилось к застывшим на стене фотографиям и редким, но по–своему тёплым сообщениям в мессенджере. Иногда они даже присылали голосовые — быстрые, шумные, полные спешки. «Как ты, сынок? Всё в порядке? Мы любим тебя». Три секунды на запись. Ещё три, чтобы отправить.
Иногда ему казалось, что он — всего лишь фантом в их расписании. Приложение, которое иногда присылает уведомления, но его легко смахнуть в сторону, «прочитать позже» — и забыть.
Он знал, что они тоже скучают. В этом не было сомнений. Но их занятость — эта бездушная, непроходимая стена — была выше них, прочнее их собственной воли. Бетонный барьер между ним и родителями, непроницаемый, нерушимый, как стена в конце лабиринта.
Каждый раз, когда он пытался достучаться, ему казалось, что они не слушают. Не потому, что не хотят. Просто не могут. Их мир вертится вокруг чего–то большего, сложного, громкого, их мысли текут в другом измерении, а он остаётся где–то в стороне — лишним, случайным элементом в их бешеном круговороте.
И хотя он понимает. Хотя он знает, что они стараются — хотя бы так, сквозь расстояние — это не утоляет его тоску.
Это чувство никуда не исчезает. Оно прячется в углах комнаты, в холодных экранах телефонов, в долгих вечерах, когда тишина в доме напоминает звук выключенного телевизора — белый шум, в котором нет ничего живого.
Он привык к этому чувству. Оно тянется за ним, как затёртая цепь, глухо лязгая в тишине, пока никто не слышит. Одиночество. Как старый замок на двери, покрытый ржавчиной, за которым он сидит, год за годом убеждая себя, что так и должно быть.
Но сейчас, на этих каникулах, оно приобретает иное качество. Оно становится острым, как зазубренное лезвие, впивающееся в сердце. В прежние дни школьных занятий одиночество растворялось в рутине, в бесконечном шуме, в толпе, в выходных, когда ещё была возможность почувствовать чьё-то тепло. Но теперь... Теперь оно везде.
Он чувствовал себя покинутым псом, слоняющимся по холодным улицам чужого города, одиноким силуэтом в тумане. Вечерами ему казалось, что дом расширяется, становится пустым, растянутым, как слишком большое пальто, в котором он утопает.
Родственные связи. Забавно, но самой странной из них была связь с мамой. Иногда казалось, что она чувствует его на уровне, недоступном обычным смертным. Как если бы у неё был дар, тайное зрение, позволяющее заглядывать в его мысли, чувствовать его страхи.
Он долгое время не верит в это. Смеется про себя, когда она, не видя его, угадывает, что с ним что-то не так. Когда звонит именно в тот момент, когда он чувствует себя хуже всего. Когда даёт советы, которые ещё недавно казались глупыми, а теперь всплывают в памяти, как забытые ключи, которые вдруг оказывается тем, что открывает нужную дверь.