Хотите ещё несколько советов от «Мистер Успешность» по прозвищу Чиви? Тогда ждите следующий номер газеты «На клюве у птички Чиви».
Вы знаете, как меня найти.
Не знаете? Упс.
Ну что ж, я напомню: штат Нью–Йорк, Манхэттен, Верхний Вест–Сайд, ул. Запад 81.
Всегда в один и тот же час. Среда, 16:00 — стабильно, как расписание поездов в Швейцарии.
На повестке этого дня новые убойные заголовки. Ч.Л.С.Р. — Читаем, листаем, смеёмся, распространяем:
«Деревья отказались играть в шахматы, потому что не хотят делать ходы.»
«Семья робокопов отказалась выдавать дочь за тостер: «Не потянет такую горячую штучку».
«Кот не может работать в офисе, потому что он всегда хочет лежать на клавиатуре!»
«Креветка в космосе увидела звезду и решила, что это её возможность найти воду, но поняла, что это просто горящий газ.»
«Модный показ осетровых проходит в Люксембурге. Рыбы плавали стоя!»
Газета «На клюве у птички Чиви»
Джейк фыркает, уголки губ дёргаются в слабой улыбке. Стиль Чиви. Полный абсурда, странный, но… завораживающий.
«Не знаю, как газета, но заголовки убойные.» — думает Джейк и снова уходит в отключку.
11.
ГЛАВА 11
КРАСИВЫЕ ХИМЕРЫ ВЕЧНО ГОЛОДНЫ
— Милый, просыпайся, — голос доносится откуда-то издалека, эхо, затерянное в лабиринтах иного мира, тонкий и хрупкий, как нить паутины. Но Джейк уже давно научился улавливать эти едва заметные вибрации, этот нежный зов, что проникает в самую глубину его естества, острый и точный, будто игла хирурга, вонзающаяся в податливую плоть. Ему кажется, что он тонет в сладком, тягучем сне, где границы реальности растворяются, как сахар в горячем чае, и он не хочет — о, как он не хочет! — покидать этот мягкий кокон иллюзий. Но что-то неумолимое, с холодной яростью, тянет его вверх, выдирает из глубин, как рыбак сеть из темных вод.
«А–ай–ай! Как больно! Подождите, подождите, мне необходимо остаться здесь. Она находится в прямой близости, прямо здесь, рядом!» — он пытается уцепиться за последние крошки своего сновидения, где реальность и иллюзия сливаются в одно целое. Но реальность настойчиво врывается в его сознание, как голодный зверь вырывает его из мирка тепла и безмятежности, бросает в холодную глубь беспощадной реальности. Он балансирует на краю, сердце колотится, как пойманная птица, крылья которой бьются о прутья клетки, — он хочет назад, в тот мир, где всё ещё мягко, где всё ещё безопасно.
Чувствует, как её прикосновение бьёт его электричеством, пронзает его существо, заставляя каждую клетку его тела дрожать от боли и непонимания. С трудом пробиваясь сквозь мрак сна, слабые лучи света проникают через его закрытые веки, пытаясь возродить в нем остатки сознания.
Мир перед ним размыт, как картина, оставленная под дождём, — краски текут, смешиваются, но постепенно обретают форму. Проходит мгновение, может, два, пока обрывки сна, как кусочки разорванной фотографии, начинают складываться в цельный образ. Над ним склоняется она — мама. Её длинные, вьющиеся рыжие волосы струятся вниз, касаясь его лица, мягкие, как перья вороного крыла, щекочут, как дыхание ветра в осеннем лесу. Она гладит его перевязанную руку, и в этом движении — вся нежность мира, вся та безмятежность, что он так отчаянно искал в своих снах. Джейк смотрит на неё, и холод реальности отступает, растворяется в тепле её присутствия, словно тьма перед светом одинокой свечи в пустом доме.
Салон бизнес-джета обволакивает Джейка, как тёмный кокон, что пульсирует слабым гулом двигателей: сердце древнего зверя, спящего в небесах. Свет тусклый, лениво стекает по кожаным креслам, оставляя длинные тени, что шевелятся, будто живые, в углах его зрения. Он моргает, и реальность врывается в его сознание, как холодный ветер сквозь разбитое окно заброшенного дома. Это не сон, не иллюзия — это их личный самолёт, и осознание этого бьёт его, как молния, раскалывая привычный порядок мыслей. Всё вокруг чужое, неожиданное, и только голос матери, мягкий, как шёпот ветра в осеннем лесу, вытягивает его из трясины смятения, как нить Ариадны, что мерцает в темноте лабиринта.
— Угораздило же тебя, братишка! — Её изумрудные глаза смеются, она явно наслаждается его замешательство. — Ну как, выспался, душа моя? Отдохнул ли твой дух в объятиях эфира? Тебя не укачало?