— Голова дырявая, наш этаж, чуть не проехала! Джейк, а ты куда смотришь?
— Я–то чего?
— Я–то чего!? — искренне изумляется Мэй, корчит рожицу и передразнивает его. — У тебя в голове уже должен был быть план эвакуации из отеля на случай пожара.
— Он существует.
Мэй с любовью смотрит на сына и треплет его волосы.
— Я знала. Ты гений. Ладно, пошли.
11–3
Она ведёт Джейка по изысканному коридору, где роскошь сочится из каждой щели, будто кровь из свежей раны.
Хрустальные люстры висят над головой, и как осколки ледяного неба, разбрасывают свет по мраморным полам — таким гладким, что в них могут утонуть звёзды. Статуи, величественные и немые, стоят в каждом углу, некие стражи времени, готовые раскрыть самые тёмные секреты посетителей, а золотые рамы на стенах ласкают взгляд произведениями искусства, удерживая их в своих объятиях. Мэй останавливается у большой дубовой двухпольной двери, вратами, ведущими в запретный сад.
Стив — её скала и опора, но его упрямый, чёртов консерватизм душит их дом, как удав душит добычу. Он тушит её огонь, её жажду вдохнуть жизнь в эти стены, превратив их в нечто большее, чем коробку для сна. Его сдержанный взгляд на мебель и интерьер ограничивал её стремление к новаторству и современности, причём эта борьба за стиль началась ещё со времён, когда они только купили свой дом на Флит стрит, 26, где вся ответственность за дизайн была вверена Мэй.
Она мечтает о совершенстве, а он обрывает её крылья своим вечным «это слишком». Дизайн домашнего уюта становится её крестом, а Стив лишь пожимает плечами, отмахиваясь от её идей, как от паутины в углу.
Он — авиаинженер, человек прямых линий и холодной точности, для которого дом — это машина, а не душа. «Чересчур дизайнутая мебель», — шипит он, и Мэй чувствует, как её скулы сводит от ярости. Для него всё это — новомодный мусор, хаос, что рушит его драгоценный порядок. Стив цепляется за классическую элегантность, за старомодный лоск, где время застыло, как муха в смоле. А Мэй? Она рвётся к дерзкой современности, к искусству, что бьёт под дых, заставляет сердце стучать, как молот, и душу — вопить от восторга, стоя на краю пропасти.
Мэй была восторженной поборницей современного искусства в домашнем интерьере. Её офис, несколько павильонов и участие в мебельных выставках — храмы, где она поклоняется своему гениальному безрассудству. Она сражается со Стивом, подсовывая ему каталоги, точно священные свитки, в надежде выжечь его слепоту и зажечь в нём искру новаторства. Стив, хмурясь, лениво листает страницы, отмахивается от назойливости жены, но иногда — о чудо! — его пальцы замирают, и он выхватывает что–то для их дома. Так в их гостиной рождается журнальный столик — изящный журавль, застывший в полёте, хитрый компромисс, что ласкает его тонкий вкус, не выдергивая из уютной норы привычного комфорта.
Но здесь, в Лос–Анджелесе, этом безжалостном городе–хищнике, что пожирает слабых и плюётся костями, где каждый вдох пропитан деньгами, а где каждый шаг стоит доллар, Мэй расцветает, как цветок в джунглях. На своей мебельной выставке она — рыба в бурлящем море, и волны подчиняются её воле. Её свобода — дикая, необузданная, рвёт любые цепи. Её творчество — это ураган, что не знает ни границ, ни жалости, сметая стандарты в пыль. Её идеи не признают ни границ, ни стандартов — они просто воплощают её дерзость и непоколебимый потенциал. Здесь, под слепящими прожекторами, среди гудящей толпы, Мэй не просто новая фигура в мире дизайна мебели — она звезда, что вспыхивает на тёмном небосводе, ослепляя всех, кто осмелится взглянуть в её сторону.
Мэй ловко поворачивает ключ в замке, её пальцы — тонкие, уверенные, как у взломщика. Замок поддаётся с глухим щелчком. И в тот момент, когда звук щелчка едва затихает, она, с лёгкой загадочной улыбкой на губах, задаёт вопрос:
— Ты готов шагнуть в мир стильной мебели, которую наш папа с его допотопными вкусами запрещает даже близко подпускать к дому? — голос её звенит насмешкой, игривый, как ветер, что треплет листья перед бурей. Она подтрунивает над Стивом без малейшей горечи, и это её вечная игра — поддеть его консерватизм, как иголкой старый шрам. Стив, при всей своей суровой серьёзности, никогда не дуется — он слишком привык к её искрам.
— Готов. — кивает Джейк и улыбается. Он уже рисует в голове, что ждёт за дверью: дерзкие линии, смелые формы — всё то, от чего отец морщится, как от кислого вина. Красота и искусство для Джейка — не главные в жизни, он не из тех, кто теряет голову от изящных изгибов стула. Но сегодня у него свои резоны. Первое — это время с мамой, драгоценное, вымоленное у равнодушной Вселенной, и она, кажется, наконец сжалилась. Второе — слова Джорджи, что эхом гудят в его черепе: «Чтобы стать великим учёным, готовь разум к новому, к странному. Учись наблюдать и созерцать этот прекрасный мир». И Джейк решает: будь что будет — он распахнёт глаза и душу навстречу неизведанному.