— Назовите пароль! — прерывает его размышления Мэй, выглядывая из полуоткрытой двери.
— Ярмарочный гусь! — звучит ответ Джейка и в его голове тут же запускается аналитическая цепочка.
«Хм, ещё одно проявление сходства, аналогичное с тем, что наблюдается у Джорджи. Очередная иллюстрация подобия или лишь параллельное явление? Теоретически, вероятность того, что два совершенно независимых субъекта, один из которых человек, а второй — потенциально межпространственная аномалия, используют идентичные идиомы, крайне мала. Однако, учитывая теорию множественных параллелей и влияние окружения на поведенческие алгоритмы, можно допустить гипотезу, что сходные речевые конструкции способны эволюционировать независимо. Два фактора подтверждают эту гипотезу: первое — идентичность выражений, второе — структурная повторяемость в схожих ситуациях. Конечно, следовало бы провести более детальное исследование, но эмпирический материал пока что ограничен двумя наблюдениями, что недостаточно для статистически значимого вывода. Джорджи, неутомимый в повторении данного высказывания, по–прежнему делает это при каждом удобном случае. Это является постоянным элементом его поведения, всегда приходящим на ум, в то время как мама прибегает к этой фразе лишь изредка, в моменты радости и восторга.»
Дверь распахивается, Мэй включает фонарик и тихо театрально прокрадывается в зал, озираясь по сторонам:
— Входи, микробы тебя не видят, — шепчет она, то ли играючи, то ли дразня.
Джейк улыбается, но все же протирает дверные ручки влажными салфетками, входит и включает свой фонарь и замирает. Лишь его фонарик, как беспокойный дух, скользит из угла в угол, исполняя роль прожектора на сцене самого загадочного театра.
Здесь нет пустых мест. Перегородки, усыпанные произведениями искусства, окутаны вуалью прошлого, занимают каждый квадратный дюйм пространства. Ни единого клочка стены, свободного от чужих взглядов. Картины, их сотни, в два ряда, как солдаты перед неизбежной бойней, разглядывают посетителей мудрыми глазами, унося их в мир чужих мечтаний и страстей. А третий ряд... В третьем ряду ждёт кое–что иное. Барельефы, маски — уродливые, древние, с пустыми глазницами, в которых прячется сама тьма, висят молчаливыми судьями.
Первая часть зала, разделённая на сектора самодельными перегородками на колёсах, что образуют нечто похожее на картинную галерею. Здесь каждая картина — застывшая история, а каждый барельеф — безмолвный свидетель чего–то, что не должно быть забыто. В каждом углу стоит стремянка, приглашая дерзких искателей приключений вглядеться в каждую крошечную деталь произведения... но Джейк не спешит.
Воздух пропитан чем–то тягучим, будто сама реальность здесь подчиняется другим законам. Он делает осторожный шаг вперёд, и половица скрипит — или это кто–то из масок хрипло вздохнул?
Эта часть зала заставляет Джейка замереть. Здесь, среди бесчисленных шедевров, оставленных в наследство времени, он ощущает Мэй, её душу, пропитанную страстью к живописи, струящуюся через каждую кисть, каждый вздох молотка, каждый мазок масла. Каждое произведение — окно в мир её внутренних переживаний, остаётся на стене, прикованное к этому месту невидимыми нитями судьбы.
Мальчик двигается вперёд, стремясь рассмотреть картины, но тут же наступает на что–то, и шелест разлетевшихся листовок разносится в воздухе, сигнал беды.
— Медведь под лавкой проснулся! Джекки, аккуратно, не урони ничего, — указывает она на высокий столик, изгибы которого напоминают водопад, но не из воды, а из стекла и металла. В его карманах уютно устроены стопки журналов и буклетов.
— Уже уронил. Сейчас я все подниму, — признается Джекки, склоняясь над разбросанными по полу журналами и буклетами, — Впрочем, ощущение себя уборщицей после страшной битвы, конечно, добавляет немного драматизма в мою обыденную жизнь.
— Оставь, завтра все разложат на место, — светит она в другую сторону, предлагая идти дальше. — Пойдём.
— Вау! — присвистывает Джейк. — Я сражён масштабами твоего искусства! Здесь столько всего!