— О, ну что ж, я рада, что ты, наконец осознал величие моей работы.
— Это действительно достойно внимания, хотя, конечно, не достигает уровня моего собственного гения. — бодро отзывается Джейк.
— Но и это ещё не все. Видишь, — указывает она на специально приготовленные подиумы, хаотично разбросанные по всему залу, до которых едва долетает взор. — Завтра… или уже сегодня, фрагменты разбитого мира соберутся в единое целое.
11-4.
Они не спеша прогуливаются. Мэй то и дело обращает внимание мальчика на более интересующие её экземпляры. Сначала Мэй ведёт его размеренно, от одного экспоната к другому, раскрывая тайны каждого, но по мере того, как время идёт, её азарт только нарастает. Она уже не рассказывает — она живёт этим местом, впитывает его пульс.
Джейк едва поспевает за ней. Он пытается фиксировать детали, складывать их в картотеку своей памяти, но мать начинает носиться как шаровая молния по парку, хаотично рассказывая про тот или иной предмет роскоши. Он старается следовать за ней, держаться наравне, соблюдая каждое доступное на данный момент из своих «золотые правила», но чувствует себя как замедленный кадр в её быстром фильме. Он нуждается в её лёгкости, в её умении плавать по этому морю.
Он хочет впитать эту лёгкость, хочет научиться ориентироваться в этом бурлящем потоке так же, как она. И вот как был бы кстати сейчас дар Ока: способность видеть всё на триста шестьдесят градусов, легко ориентироваться в пространстве и различать предметы в самой глубокой темноте. Он мог бы замедлить время, как в той злополучной погоне с кошками в кафе «У Блимпе», и пристально изучать происходящее — всё это было бы как нельзя кстати для его научных исследований. Но увы, это он сделает уже днём, когда объявится последний.
А Мэй? Мэй словно танцует среди теней. Её движения плавны, почти потусторонни, она не шагает, а скользит между статуями и полотнами, вплетаясь в саму ткань этого мира. Глаза горят лихорадочным светом, каждая витиеватая линия, каждый извилистый узор отзываются в ней эхом, понятным только ей. Она легка на подъём, подобна призраку, свободно плывущему сквозь этот мир эстетики. В этих выставочных залах она дома, в своей стихии, питается этой атмосферой, вбирает её в себя, вдыхает как чистый воздух, жизненно необходимый для выживания.
Она не просто смотрит на предметы искусства — она их чувствует, разговаривает с ними, слышит их истории.
Джейк не особо разбирается в искусстве, но ощущает её магию, идёт следом, как зачарованный. Рассказы мамы захватывают его, всё более и более тесно обвивают. Ему никогда не было дела до живописи, скульптуры или замысловатых антикварных кресел, но в её голосе звучит что–то, что заставляет его останавливаться. Ощущение странное, будто что–то мягко касается его изнутри, плетёт паутину из слов, открывает и затягивает в миры, к которым он никогда не имел доступа.
Мэй говорит, а Джейк слушает, и в какой–то момент ловит себя на мысли, что её голос уже не просто голос. Это заклинание. Это музыка, разрывающая пустоту. Это зов, на который невозможно не откликнуться.
Он может и не понимает всей прелести живописи и скульптуры, но чувствует, как Мэй. И он то и дело останавливается, медленно застывает, как пленник, как путник, увидевший океан после долгих лет в темнице. И вот он стоит, пока реальность вокруг мерцает, меняется, подстраивается под этот голос. А Мэй — нет. Мэй остаётся неизменной. Танцующей, сияющей, полной жизни, но при этом слишком лёгкой, слишком… нереальной.
Будто её место — не совсем здесь.
— Впечатляет, да? Чувствуешь поток энергии? — с улыбкой спрашивает Мэй, проводя рукой по воздуху, будто собирая невидимые вибрации. — Когда я училась в колледже, один человек, соединяющий в себе мерзавца и преподавателя, настоящий энергетический вампир, вечно твердил, что моя единственная карма и призвание — портить бумагу своими каракулями и выводить людей из состояния дзена. Как же он заблуждался! Смотри! — Она указывает на жёлтый овальный стол, в виде вздутой рыбы с огромным брюхом напоминающий воинственный шар с шипами, сужающийся к хвосту. Плавники рыбы едва достают до пола, а основанием столика служит его брюхо, укрытое под стеклянной столешницей. — Этот стол я создала в гармонии с космосом, специально в его честь. Назвала его «Тетраодон». И знаешь, несмотря на мой негативный опыт, я должна сказать тому человеку «спасибо». Хотя бы за вдохновение, воплощённое в этом творении. Ведь каждая тёмная энергия — это топливо для нового творения.
— Предполагаю, он вызывал у тебя значительное душевное напряжение?
— Не то слово. — Она делает паузу, и немного поразмыслив продолжает. — Это достаточно запутанная история, но не сегодня.