Город может жить своей жизнью, может менять маски, может нашёптывать на ухо таинственные истории. Но Джейк следует своему плану, как солдат на параде.
— Почему ты не можешь просто расслабиться? — наконец не выдерживает Джорджи. — Жизнь не должна быть расписана по минутам, Джейк! Мы в Лос–Анджелесе, детка! Это город живёт по своим правилам, а не твоим. Ты не можешь подчинить его своим законам.
— Я не подчиняю его, я структурирую свою жизнь таким образом, чтобы исключить любую вероятность хаоса, — отвечает Джейк, не сбавляя темпа. Его глаза внимательно следят за шагомером, а пальцы нервно стучат по гипсу правой руки. — Ты, похоже, не осознаёшь, что отсутствие жёстких регламентов и чётких структур приводит к энтропийному коллапсу любой системы. А знаешь, что приходит на смену порядку? Правильно, хаос. А я, как известно, не большой фанат концепции анархии.
— Пустословие хвостатого утконоса! — парирует Джорджи. — Правила — это тюрьма, которую ты сам себе построил. Ты не видишь вокруг ничего, кроме своих таблиц и графиков.
Проходят мимо магазинов, за витринами которых мелькают разные миры, каждый со своими тайнами и загадками. Порой Джейк чувствует, что они вечные скитальцы, блуждающие среди городских улиц, искавшие что–то, что уже давно потеряли.
Улицы, раскалённые количеством ног и интенсивностью ходьбы, жгут подошвы обуви, а витрины магазинов манят, как фонари в ночи, обещая найти ответы на тайны, утерянные в течение времени.
Автомобили ползут, стальные хищники, охотящиеся за жертвой, их моторы урчат, рычат, ворчат. Прохожие — бесплотные фигуры в неоновом миражном вихре, размытые силуэты в бесконечном спектакле городской суеты. Где-то вдалеке гул машин смешивается с голосами, и этот гул похож на морской прилив — ритмичный, неумолимый, скрывающий под собой нечто большее.
Городские звуки — это не просто шум. Это заклинание. Это вызов. Это что-то древнее, пробуждающее забытые страхи.
Запахи пропитывают воздух — пряные, тёплые, жирные, остатки старых удовольствий, которые кто-то оставил позади. Солнечные лучи, проникающие сквозь листву деревьев, создают игру теней и света — тайные послания от самой природы.
Между Джейком и Джорджи натянута невидимая нить. Их конфронтация нарастает. Джорджи изо всех сил пытается выдернуть Джейка из его мира строгих правил, указывая на «третьем экране» бурлящий город вокруг. Джейк упрям. Он держится за свои законы, как кораблекрушенец за обломки судна. Между ними пропасть — одна заполненная строгими законами и страхом перед хаосом, другая — жаждой свободы и бесконечной импровизации.
— Посмотри на это место, Джейк, — говорит Джорджи, его голос уже не так резок, но полон убеждения. — Это Лос–Анджелес. Здесь можно встретить неожиданности за каждым углом. Ты не можешь планировать это, ты должен почувствовать.
Джейк молчит. Секунду. Две.
— Может, и так, — говорит он наконец, голос тихий, но твёрдый. — Но я не готов.
На часах ровно пять вечера, когда он, не обращая внимания на протесты Джорджи, переступает порог лавки.
Гость, сошедший с проторённой туристической тропы, обычно ограничивается минутным пребыванием у порога, пока его глаза привыкают к магазинному полумраку после залитой солнцем улицы. Если к тому времени он успевает насытиться городскими видами, царящая здесь тишина затягивает его, как паутина, на несколько лишних минут. И ничего, что антикварная лавка считается самым большим пылесборником в мире магазинов.
— Это же гигантский склеп, где вещи забываются и умирают.
Джорджи, не раз и не два, старался отговорить Джейка от этой затеи, но его слова встречали неизменный ответ: ради науки можно потерпеть и пыль.
— Космической, друг мой, только космической, — парирует на то Око.
12–2.
«Говорить, дышать, говорить, дышать, говорить, дышать.»
Ситуация за спиной Джейка накаляется, вспыхивает, словно фитиль в бочке пороха. Зелёная Маска быстро выходит из себя, срывается — как бешеная собака, почувствовавшая кровь. В мгновение ока он перепрыгивает через стойку, хватает продавца за шиворот и затягивает его в крепкий хват. Удар в живот. Громкий треск разносится по магазину. Хрип.
Кларк корчится, сгибается, как сломанная пружина, судорожно хватает воздух ртом.
— Не стоит…, — его голос срывается на шипение, — Не стоит шутить со мной, Кларк. — бросает он, зная имя того, кого пытается сломать.
Грабитель дёргает его за ворот, поднимает на носки и снова бьёт в живот. Громкий треск — может, сломалось что–то внутри, может, просто лопнула ткань рубашки. Дядюшка К. сползает на колени, вцепившись в собственные ребра, как будто пытается удержать их внутри. Одна рука сжимает живот, а другая беспомощно машет в воздухе, ища опору.