— Пожалуйста. — Анна Сергеевна подошла к шефу и протянула ему серебристый стержень. — Ключ.
Волхв, не поворачиваясь к ней, протянул руку, взял стержень, медленно наклонился к дверце и, вставив стержень в отверстие, появившееся на месте ушедшей в глубь кнопки, резко воткнул его туда.
— Всё! — облегченно вздохнул глава ФСБ. — Открыл, слава Богу!
Дверца распахнулась, и председатель РАН увидел большую, около тридцати квадратных метров, комнату с рядами электронных стеллажей.
— Черт! — восхитился академик и тут же, словно чего-то испугавшись, уточнил: — Ангельская красота.
Глава пятая
— По ходу! — крикнул Саркел, догоняя отрока Пардуса, сына Сурова, бывшего нахапептовского участкового, и легонько похлопал его по плечу рукояткой плетки. — Ты должен совпадать помыслами сердца с конем.
Семнадцатилетний Пардус, бывший Юра «Ментенок», бежал, держась за гриву, рядом с молодым жеребцом половецкой породы вот уже более пяти километров. Сбоку, спереди и немного сзади него в таком же скоростном режиме по степи мчались около двух десятков коней и отроков. Между ними, подскакивая то к одному, то к другому, метался на своем великолепном «джипе» Саркел.
— Ийяя! — громко вскрикнул Саркел, и отроки на полном ходу, не сбиваясь с ритма, вскочили верхом на коней, припадая к гриве. Впереди появились составленные полукругом повозки какой-то небольшой орды. Краем глаза Саркел увидел, что на холме возле становища показался Варсег с поднятой вверх правой рукой. Саркел встрепенул коня и, огибая отряд отроков, махнул рукой, указывая направление на Варсега. Отроки мгновенно и бесшумно помчались в указанную сторону. Саркел же шагом направился к повозкам. Увидев на одной из них прикрепленную сверху икону со знакомым еще по Киеву изображением Богородицы, Саркел понял, что это сербская миссия. Посол князя, Осокин, ученик Саркела и Варсега, справился со своей задачей, прошел в одиночку Степь и Лес и, судя по всему, привел нужного князю и княгине человека в Нахапетово. Действительно, навстречу Саркелу вышел бывший егерь Осокин, сдержанно, но радостно улыбаясь княжескому любимцу и своему начальнику.
— Воистину велик Бог еллинов, — обескуражил он Саркела неожиданным заявлением, — если даже Его Мать, — он указал рукой на повозку с иконой, — провела нас от уличей к хазарам без единой стычки. Хотел бы я сейчас посмотреть, да заодно и плюнуть в глаза своей первой учительнице…
Саркел уже привык к непонятным воспоминаниям взрослых нахапетовцев, да и к самому Нахапетово. Его преданность князю и княгине давно перешагнула обычную преданность воина своему вождю, а их сына, боясь признаться в этом даже самому себе, он почитал за впавшего в детство верховного властителя мира Сварога, втайне вознося ему молитвы, и даже однажды принес в его честь жертву, отдав для жертвенного костра на обнаруженном им невдалеке от Нахапетово капище розовую лань. Старый, одетый в какие-то лохмотья жрец забытого капища лишь что-то проворчал себе под нос и, запрокинув голову лани, устремляя ее покорно-печальные глаза к небу, перерезал ритуальным костяным ножом горло.
— Во славу Сварога! — возопил жрец, воздевая к небу окровавленные руки.
— Во славу Сергея, — еле слышно вторил ему Саркел.
Фиолетовое присутствие вечера на западе степного Приазовья располагало к неспешности, но густая, непредсказуемая, наполненная жизнью и шорохами степь околонахапетовского пространства диктовала законы настороженности и пристальности.
— Мать-Матерью, — язычник Саркел на всякий случай вложил в свои слова почтительность, — но, не сегодня-завтра, здесь начнутся другие времена, так что снимайся, будем двигаться ночью, так повелел князь. Мы уже второй день идем вам навстречу, — весело усмехнулся он. — а заодно и молодежь от двадцать первого века отучаем…
— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа! — начал вылезать из повозки Теоктист Бранковический. — От какого века, варвар, повтори, ты отучаешь отроков?
— От будущего, — заробел при виде монаха Саркел и, почтительно поклонившись, поинтересовался: — Не утомила ли тебя дорога, кудесник, готов ли ты продолжить путь, или я прикажу, чтобы разбили лагерь и приготовили пищу?
— Ночь в степи, — наконец-то выбрался из повозки монах-дэспота, — это и есть дорога. Сделаем, если на то будет Божья воля, привал утром. Судя по коням, — Теоктист Бранковический кивнул на приближающихся к ним юных всадников с Вэрсегом во главе, — они степные, дорогу чувствуют и днем и ночью. — Монах поднял голову и, прищурившись, посмотрел на первую вечернюю звезду. — Кто войной-то идет на твоего князя, язычник?