— Ты был в Липно? — спросил Анелевич у Фридриха.
— Понятия не имею, — равнодушно ответил тот. — Я побывал в огромном количестве польских городов.
— Услышь глас ангела смерти! — пронзительно взвизгнул Сильверман. — «Я побывал в огромном количестве польских городов». Так он говорит. Конечно, побывал. И убивал евреев. В живых не оставался никто — разве что по чистой случайности. Например, я — такая случайность. Он застрелил мою жену, застрелил нашу дочь, которую она держала на руках, он застрелил моих мальчиков, а потом он выстрелил в меня. Я получил тяжелое ранение головы. — Сильверман прикоснулся рукой к лицу. — Наверное, поэтому он и его дружки-убийцы решили, что я умер вместе со своей семьей, имеете со всеми остальными. Они ушли. Я сумел встать и добраться до Плока, он побольше Липно и расположен неподалеку. Я почти вылечился, когда немцы начали зачищать Плок. Там они убивали не всех. Некоторых, тех, кто мог работать, отправляли сюда, в Лодзь. Я оказался среди несчастных, кому выпала судьба стать их рабами. Но Бог ко мне добр, и я могу отомстить мерзавцу, уничтожившему мою семью.
— Полицейский батальон? — Анелевич посмотрел на Фридриха с нескрываемой ненавистью.
Немец всегда вел себя как солдат. Он сражался не хуже любого другого солдата, и Анелевич решил, что он из вермахта. Плохо, конечно, но он слышал, да и был знаком с некоторыми приличными парнями из немецкой армии еще до того, как появились ящеры. Они делали свою работу, и все. Но те, кто служили в полицейских батальонах…
Самое лучшее, что про них можно сказать, — это то, что они иногда убивали не всех евреев в городах и деревнях, в которых побывали. Некоторых они оставляли в живых и отправляли на тяжелые работы. И он, еврей, сражался рядом с Фридрихом, спал, делил пищу, бежал из лагеря! Его затошнило.
— Что ты можешь сказать в свою защиту? — спросил он.
Из-за того, что он делил с Фридрихом тяготы партизанской жизни, и потому, что до определенной степени был обязан ему жизнью, Анелевич не позвал вооруженных парней сразу. Он хотел услышать, как Фридрих будет оправдываться.
— Мне сказать, что я сожалею о содеянном? — пожав плечами, спросил Фридрих. — Мне это поможет? — Он снова пожал плечами, явно не рассчитывая, что кто-нибудь отнесется серьезно ко второму вопросу. Он помолчал немного. — Не могу сказать, что я страшно сожалею о случившемся. Я выполнял приказы. Офицеры говорили нам, что вы, евреи, враги рейха и вас нужно уничтожать. И потому… — Он еще раз пожал плечами.
Анелевич уже слышал подобные слова от нацистов, попавших в плен к евреям, когда помогал ящерам изгнать немцев из Варшавы. Прежде чем он успел как-то отреагировать, Пинхус Сильверман зашипел:
— Моя Йетта, мои мальчики, моя малышка были вашими врагами? Они представляли опасность для вас, ублюдков? — Он хотел плюнуть Фридриху в лицо, но промахнулся, и слюна медленно сползла по кирпичной стене пожарной станции.
— Отвечай ему! — крикнул Анелевич, потому что Фридрих молчал.
— Яволь, герр генерал-фельдмаршал! — сказал Фридрих и залихватски щелкнул каблуками. — Ты меня поймал. Вы поступите со мной так, как посчитаете нужным, как это делал я, выполняя приказы своего командования. Когда Англия сбросила на нас свои бомбы и погибло множество женщин и детей, английские летчики считали их своими врагами. И еще — прежде чем вы меня пристрелите — должен заметить, что, когда мы сбрасывали бомбы на Англию, мы тоже убивали мирных жителей. Ну, и чем я отличаюсь от пилота бомбардировщика, если не считать того, что у меня в руках была винтовка, а не целый самолет, начиненный бомбами?
— Но евреи, которых ты убивал, не сделали тебе ничего плохого, — сказал Мордехай, который уже обсуждал это с Фридрихом раньше. — Часть Польши входила в состав Германии, и некоторые евреи сражались на стороне кайзера в прошлой войне. Зачем же убивать их сейчас?
— Офицеры говорили нам, что они враги. Если бы я обращался с ними не как с врагами, кто знает, что было бы со мной сейчас? — спросил Фридрих. — И еще один вопрос, Шмуэль… если бы ты мог сделать громадный омлет из всех яиц ящеров, ты бы его поджарил, чтобы они больше никогда нас не беспокоили?
— Нам твоя нацистская болтовня ни к чему, — заявил Сильверман. — Скажи мне вот что, нацистский подонок, что бы ты стал делать, если бы нашел человека, убившего твою жену и детей? Что бы ты сделал, если бы оказалось, что он даже не помнит, как убил их?
— Я бы прикончил ублюдка, — ответил Фридрих. — Но я ведь всего лишь нацистский подонок и в жизни не разбираюсь. Сильверман посмотрел на Мордехая.
— Ты его слышал. Он сам себя приговорил — если бы он этого не сделал, я бы ему помог.
Фридрих тоже взглянул на него, словно хотел сказать: «Мы вместе сражались, а теперь ты собираешься меня убить? Ты ведь давно знал, кто я такой — по крайней мере частично. Ты же сознательно от себя отталкивал это знание, чтобы мы не вцепились друг другу в глотки?»
— Фридрих, — вздохнув, проговорил Анелевич, — я думаю, нам нужно пойти на рыночную площадь Балут.
На площади располагался не только рынок; там находились административные учреждения лодзинского гетто. Кто-нибудь наверняка узнает Мордехая Анелевича. Не исключено, что это поможет Фридриху. Впрочем, другим наверняка захочется открыть его настоящее имя Хаиму Румковскому — или ящерам.
— Значит, ты тоже решил сказать им, что меня нужно повесить? — поинтересовался Фридрих.
— Нет, — ответил Анелевич.
Пинхас Сильверман издал сердитый стон. Не обращая на него внимания, Анелевич продолжил:
— Сильверман расскажет о том, чем ты занимался до появления ящеров. А я — о том, как ты себя вел после их прихода, точнее все, что мне известно. Чаша весов должна склониться…
Фридрих рассмеялся ему в лицо.
— Неужели ты думаешь, что сейчас, когда обстоятельства изменились, когда евреи смогли поднять голову, меня ждет что-нибудь хорошее?