Идан волочил меня как узел с тряпьём, через поле. Он не выбирал троп. Просто шёл ровно до тех пор, пока одышка не начала хрипеть у него в горле, а звук наших шагов окончательно не заглушил любой возможный шорох с Дороги. Мостник остановился, сполз по стволу мшистой ели и опустил меня на землю.
Я осела на мох рядом, всё ещё не в силах побороть остаточную дрожь. Она шла откуда-то изнутри. Словно дыра узла внутри меня теперь стала взбаламученным болотом. Парень же стоял рядом в скрученном состоянии. Прислонился к дереву и смотрел в ту сторону, откуда мы сбежали, словно ожидая чего-то, что могло идти за нами по пятам.
- Это был звон… - попыталась оправдаться я, с трудом разжимая челюсти. – Как будто… я колокол…
- Не звон. – поправил меня Идан резко. – в твоих Городках разве не было старых мест? Тебе разве не говорили, что бывает, когда такие как ты соприкасаются с предметами Договора? Твою пустоту попытаются заполнить. Вот и выходит… что выходит.
- И что теперь? – спросила робко я, обхватывая свои колени подобно маленькому ребёнку. Дрожь постепенно исчезала, но на смену её пришло что-то новое. Ощущение тонкости. Будто моя кожа, мои кости стали прозрачнее.
- Теперь они знают, - всё также резко ответил Идан. Уточнений кем были «они» мне было уже не нужно. Я чётко знала – Духи. Хранители Договора. – Почему вот только я сразу не догадался, что тащить тебя по дорогам было глупостью? Так мало того, что ты… «зазвенела», так я ведь и себя подставил, вытащив тебя оттуда!
В словах парня я услышала не произнесённый вслух приговор. Он был не просто еретиком в мыслях. Он стал преступником и на деле. Его грех теперь был отмечен в самой тонкой ткани мира.
- Извини… мог бы и оставить меня, раз уж я нас в большее худо завела… - выдавила я, виновато опуская глаза в пол, закусывая губу словно вот-вот расплачусь.
- Большее худо?! – с горькой усмешкой повторил мои слова Идан. – Яра, с той минуты, как я тебя оставил в живых у Озера, НАМ не могло стать хуже! Тебе и мне уже был предрешён конец. Только теперь мы его приблизили. Раньше только тебя искали бы люди с вилами, пока ты где-нибудь в Заброшенных Станах не растворилась! А теперь, возможно, и Они будут искать и меня в придачу. Или их тени. Или что угодно, что они за нами пошлют!
Парень резко оборвал себя, сглотнув ком ярости. Затем провёл ладонью по лицу, а когда убрал руку, то на его лице не осталось и тени от усмешки и злости. Только пустая, безжалостная решимость.
- Сидеть и выть – бесполезно. Уже поздно для сожалений. – Он встал, отряхиваясь. – Вставай. Пока мы на земле, настоящей, твёрдой, мы можем двигаться. А двигаться, в нашем случае, означает искать выход. Любой.
Мостник протянул мне руку не для помощи. Скорее очередным приказом. Взгляд его упёрся куда-то за мою спину. В сторону, противоположной Старым Дорогам.
Я потянулась к его руке, и в тот миг, когда мои пальцы едва коснулись его кожи, сквозь дремную пустоту внутри ударила острая, чужая тоска. Не единым потоком, как это бывало, а быстрой, яркой вспышкой.
…Перед глазами появилось туманное марево прошлого. Девушка. Льняные волосы, некогда заплетённые в длинную косу, теперь были растрёпаны. Глаза, полные слёз, которые она яростно сгоняла прочь. Её губы шепчут что-то, что я не могу расслышать, но по дрожи подбородка понимаю: «прости». Она стоит на краю тропы, у старого иссохшего дерева. Это, должно быть, Место Перевода. В её руках была сжата самодельная лунница. Подарок, который она так и не успела отдать суженному. А перед ней стою я… нет, не я. Идан? Только совсем юношей. Я чувствую, как лицо его затвердело, но в уголках глаз, словно в моих собственных, стоят слёзы. Он кивает коротко, один раз. Разворачивается, делая уверенные шаги по Дорогам. Его плечи уже несут невидимую тяжесть, которая навсегда положит между ними сотни вёрст и закон Договора. А она остаётся там, сжимая амулет. И её громкий последний вздох врезается уже в мою память глубже, чем любой крик.
Вспышка гаснет также резко, оставляя после себя вкус медной монеты на языке и жгучую, до этого момента неизвестную мне боль. Ту, что гложет людей годами. Боль невысказанного прощания.
Я отдернула руку назад, словно обжигаясь. На внутренней стороне запястья, там, где пульсировала жилка, проступило маленькое пятно. Больше похожее на тень, чем на синяк или ожоги.
Идан пялился на меня. Вряд ли он видел то же, что и я, но, кажется, почувствовал какой-то отголосок – ту болезненную трещину, которую когда-то запечатал. Его лицо вдруг стало чужим, окаменевшим. Словно от давно забытого шрама, который вновь начал кровоточить. Парень резко моргнул, и привычное выражение лица вернулось.