С той поры и живём, заповедь блюдя. Мостников чтим, но за три версты обходим. Тишинниц изгоняем, но в глухих местах украдкой кормим – чтоб долг не иссяк, и гнев духов на всех не пал.
Записано сие не для памяти, а для предупреждения. Ибо пока стоит мир – будет стоять закон. А коли рухнет Закон – рухнет и мир.
Договор скреплен.
Глава 1
Хлеб пах не тестом и семенами, как это бывало обычно. Он пах чем-то ещё. Я поняла это сразу, стоя на пороге мельниковой избы. Воздух в горнице был густой. Он смешивался с жаром печи и чем-то, что я ещё едва могла уловить, но с помощью чего отчётливо понимала: беда не миновала этого дома.
Меня привели к мальчику. Не мельник – тот стоял безмолвен и понур, как осеннее небо перед затяжным дождём. Его жена, Арина. Тучная женщина, чей язык был острее серпа и чьи глаза видели во всех то, что можно было вывернуть наизнанку, да пересказать потом другим. Она выволокла меня к высокой печи, на которой лежал её сын. Женщина схватила меня за край рубашки, словно боясь прикоснуться к моей коже. В её голосе не было тревоги. Лишь холодный расчёт.
- коснись его, - приказала мне Арина. Я чувствовала, как её пальцы болезненно оттягивают рукав моей рубахи, заставляя меня стиснуть зубы. – Ты ж берёшь все эти хвори на себя. Ну так бери. И вопросов никаких не задавай лишних.
Я наконец высвободила руку и подошла к печи, на которой, повернувшись к стене, лежал сын мельника, сам на себя не похожий. Многие бабы уже думали, что в него дух какой вселился, аль он увидал чего такого, что видеть живой не должен, от того и занемел. Я, прикрыв глаза, глубоко втянула воздух у мальчика в легкие, позволяя ему самому рассказать о том, что гложет мальчика.
Что-то тяжелое осело у меня на сердце. Словно скорбь от потери какого-то живого существа. Я медленно протянула руку и коснулась лба мальчика. Казалось, что на мгновение весь мир замер. Я чувствовала, как что-то серое и липкое прошло сквозь мои пальцы, растянулось до сердца, словно речная тина со стоячих заводей, истончило и наконец совсем растворилось. Будто чернила в ведре воды.
Я открыла глаза, взглянув на мальчика, который вдруг глубоко вздохнул. Его лицо, до этого напряжённое, со сведёнными к переносице бровями, разгладилось, вновь приобретая детские и беззаботные черты. Плечи его задвигались в ровном, живом ритме. Я знала, что эта скорбь где-то в глубине его сердца всё ещё осталась пятном памяти. Но по крайней мере она перестала душить мальчика. Он просто спал.
Тишина в избе стала иной. Будто после долгой болезни, когда наконец вынесли пропитанные простыни и открыли окна. Воздух словно зазвенел от внезапного облегчения.
И в этой самой тиши прозвучал резкий, сдавленный вздох.
Арина.
Я обернулась на хозяйку дома, что замерла у сундука совсем не двигаясь. Её взгляд, полный отчаянной надежды, теперь походил на взгляд напуганного ребёнка.
- Не врали бабы… Тишинница…
И тут я поняла. Она позвала меня, потому что не думала, что я просто коснусь и всё исчезнет. Думала, что я устрою пляски, прямо как здешние знахарки, с травами, шёпотом и дымом, что потом оставлю повод потешаться над собой. Она ожидала всего чего угодно, но не этого. Знай она, что я «тихая», то не подпустила бы к сыну и на версту.
Губы женщины дрогнули, но крика не последовало. Только шёпот. Сиплый и бесцветный, словно пепел с костра:
- Вон… Вон… тихАя –голос её словно в истерике на секунду дрогнул. Страха передо мной?
Я хотела было объяснить, хотела защитить себя, но зародившуюся грозу в избе прервал мельник, которой зашел в избу, сгибаясь перед низким сводом дверей. Он и при свете дня ненароком походил на медведя – тяжёлый, в щетине и вечно с красными щеками, а в приглушенном свете избы казался ещё устрашающе. Лишь голубые глаза выдавали в нём доброе, человеческое. Говорят, молчал он всегда, потому что по молодости голос в лесах после битвы на Межах оставил.
Он кинул взгляд на сына на печи, потом на перепуганную жену. Во взгляде его промелькнула что-то усталое и давно мне знакомое. Стыд. Стыд за страх Арины, а может и за собственный.
И лишь потом он взглянула на меня. Задержал взгляд дольше положенного. Мельник словно безмолвно благодарил меня за помощь, но при этом старался сделать это так, чтобы никто не понял. И вот, медленно и тяжело, как поворачиваются жернова, благодарность сменилась сухостью, какую он обычно изображал.