Выбежав на открытый участок земли, я наконец позволила себе остановиться, падая на пустошь всем телом, прижимаясь к ней, как к единственному спасению.
Всё тело болело, руки и ноги окончательно озябли, теряя всякую чувствительность к ссадинам, что покрывали их. Я лишь продолжала лежать, уткнувшись лицом в мёртвую землю.
Пустошь не дышала. Не шептала. Она была зазорно честной в своей пустоте, и в этом чувствовалось странной родство.
Вот так, значит… думалось мне. Вот как выглядит место, где уже ничего не ждут.
Я с усилием перевернулась на спину, глядя в небо. Оно казалось ниже, мутнее, словно Солнце навсегда скрылось за пеленой облаков от этого мёртвого места. Словно мир вокруг оставили без присмотра, и он тихо, без истерик, начал распадаться.
И всё же…я жива. От этой мысли моё лицо словно само растянулось в страшной, животной улыбке, а из глубины горла вылетел сдавленный смешок. Упрёком всему миру.
Я сжала пальцы в кулаки, проверяя, чувствую ли их. Боль откликнулась с задержкой, тупая и глухая. Я ухватилась за это чувство, как за нить.
Существо не следовало за мной. Но я знала одно: оно не ушло, как и не ушли духи, как и не ушли пятна воспоминаний. Словно мир стискивал меня в незримые силки времени. Постепенно и чинно.
Заброшенные Станы были где-то рядом. Я ощущала их, как ощущают близость грозы ещё до первого раската грома. Впереди, за волнами пепельной земли, темнели силуэты строений – кривые, осевшие. Будто сами дома устали стоять.
Я с трудом поднялась на непослушные ныне ноги. Колени подгибались, в голове стоял вязкий туман и звон от недавних воплей, разбившихся о мёртвую тишину пустоты этих мест. Но ярость, та самая, которой я боялась, вдруг оказалась полезной. Она толкала меня вперёд, не давая прилечь к земле, оставшись исчезать в этой серости навсегда.
Воздух с каждым шагом становился суше. Запахи исчезали, оставляя после себя лишь пыль и старое, выветрившееся время. Я шла, и мне чудилось, что и пустошь тут же, подобно владениям духов, стирала доказательства моего существования.
Если я стану таким же существом, мелькнуло вдруг, что тогда останется от меня? Пара смутных образов в чужих снах? Имя, которые кто-то произнесёт в полголоса и тут же забудет, не зная зачем вспомнил? Или и этого не будет – лишь тихое чувство утраты без причины, лица и прошлого?
Но даже боясь исчезнуть, они торгуются с судьбой, как мелочные лавочники. Ведь им не нужна жизнь. Им нужен лишь красивый образ из улыбок, побед и тёплых вечеров. А всё неправильное, тёмное, всё что саднит совесть, они несут нам.
Брезгливо сгружают мостникам в узлы, тайно скармливают тишинницам, надеясь, что вместе с болью и памятью уйдёт и сама грязь.
И сейчас, шатаясь от усталости на мёртвой земле, я вдруг поняла, что накопленная их отброшенными кошмарами, была живее их всех.
Глава 7
Я ожидала увидеть развалины.
Но Заброшенные Станы встретили меня покоем, в котором люди уже давно научились жить.
Здесь не было ни костров, ни запахов свежего хлеба, ни резвых ребятишек – лишь осторожные движения и скользящие мимо взгляды, привыкшие не задерживаться на лицах дольше необходимого. Люди здесь ходили словно не оставляя следов. Будто само место не терпело лишнего присутствия, и местные прекрасно знали это.
Дома стояли не разрушенными, а истощёнными. Солома на крышах превратилась в серый войлок, срастаясь со стропилами. Окна, завешанные высушенными болотными травами, источавшими горький, пыльный аромат, перебивающий сырость. Ветер гулял по пустым проулкам некогда первого человеческого поселения в Околье, завывая непривычно тихо – будто и его здесь научились беречь силы.
Взгляды жителей стана проходили сквозь меня, не цепляясь и не задерживаясь. Словно я была тут не в первый и не в последний раз. Никто не сторонился – и никто не признавал. Так смотрят не на «иных». Так смотрят на тех, кого уже однажды уже впускали.
Худенькая старушка, чьё лицо напоминало сморщенное яблоко, молча кивнула в сторону дальнего конца поселения, где в воздух устремилась тонкая струйка от коптильни. Приглашения, как и никакого слова, не прозвучало. Безмолвный намёк: коли проголодалась – ступай туда.
Я поволочилась туда, куда указа мне старушка, не ускоряясь и не оглядываясь. Здесь, казалось, не любили суеты – ни в движениях, ни в решениях. Коптильная стояла в стороне от домов, ближе к редколесью, будто дыму позволяли уходить только туда, где его моли принять только лес и птицы.
Кто-то переворачивал связки маленьких заячьих тушек. Делал это неспешно, с тем терпением, которое появляется у людей, давно переставших ждать скорых плодов. В нос наконец ударил запах – плотный, солёный, настоящий. Только тогда, после предательски громкого пения живота я поняла, насколько была голодна.