Мужчина выдохнул, и сжав кулаки, кивнул в сторону двери. Всего один раз. Коротко, едва заметно. Словно давал мне времени на побег, пока его жена не подняла шуму на всю избу, а вскоре и на весь наш городок.
Я всё поняла. Повернулась уже, чтобы уйти, но не успела и шагу сделать.
- стоять! – голос Арины взмыл в воздух словно птицей. Она рванула к двери дикой кошкой, загородив мне путь.
- Тихон, ты что, ослеп?! – она шипела, не сводя с меня горящих глаз. – Тишинница она! Не врут люди! И ты итак вот просто отпустишь её?! Духов гневить?! – голос Арины перешёл на истерический вопль. Она обернулась к распахнутой двери, высовываясь из неё своим заплывшим лицом. – Люди! Сюда! На помощь! Тишинница души выворачивает, а мой-то, дурак, дорогу ей кажет!
Крик стал словно ударом. Он раскатился по улице эхом, цепляясь за каждую щель в ставнях. И двери, что прежде лишь слегка приоткрывались, в моменте распахнулись настежь. На порогах показались фигуры. Сначала любопытные, потом настороженные. Но завидев рыдающую Арину на пороге и мою фигуру в полутьме сеней любопытство сменилось враждебностью.
Я в панике взглянула на мельника и его сына, который сонно потирал глаза, словно после долгого сна. Тихон бегло глядел то на меня, то на жену. Он сделал шаг ко мне, не знаю уж для защиты или для того, чтобы вышвырнуть меня из дома самому, но Арина впилась в его руку.
- не смей, окаянный! – выкрикнула она. И в голосе женщины уже был не страх, а победа. Зеваки на улице и в соседних домах уж точно теперь были на её стороне, не оставляя мне шансов. Сам закон Околья был на её стороне. – всё видят! Всё слышат! Гони пустую, пока она всех нас не обездушила!
И тут толпа словно ожила. Я слышала, как в ответ Арине, которой я по глупости своей помогла, вторят с улицы, окружая дом мельника. Времени оставалось всё меньше. В голове крутились воспоминания как при мне одну из тишинниц толпа и вовсе затоптала на рынке. На том самом, куда выходили окна моего дома. Мать меня тогда схватила за плечо с такой силой, что синяки не проходили ещё долгое время. «Не смотри. И чтобы никто не догадался. Никогда. А если уж и догадаются, то беги. Со всех ног».
И теперь этот напуганный гул несся не на какую-то старушку на рынке, а на меня. Мне захотелось первым делом убежать домой. Запереть двери и просто представить, что всё это страшный сон. Но мысль огрела меня словно обухом: домой нельзя. Ни сейчас, ни после. Никогда. Если я поведу их к дому, то народ растопчет не только меня, но и мать. Сначала позором и клеймом, мол: «скрывала тихую», а потом и ногами, коли уж не успокоятся. В Околье к укрывателям закон ещё строже, чем к тихим.
Арина победила. И победа её была не просто изгнанеием. Она стала смертным приговором всему, что было моей жизнью. Отныне Яра из Городков, дочь вдовы-портнихи, должна была умереть. И прямо сейчас.
Я сделала шаг назад, вглубь мельниковой избы. Мои глаза упёрлись в дверь, что вела к огородам. Вонючим и уродливым, совсем маленьким по сравнению с теми, что были в деревнях. Я знала все эти улочки наизусть. Знала от какого огорода к каким домам и улочкам ведут тропинки да заборы. Раньше мы с соседскими детьми так в жмурки играли, но теперь это знание нужно было, чтобы навсегда сбежать не от жмура, а от неминуемой гибели.
- Уходит мерзавка! Держите её, люди! – визг Арины вновь пронзил воздух, ноя уже не слышала смысла. Только призыв бежать.
Я рванулась к двери, толкнула скрипучую створку плечом и выплеснулась в серый свет задворков. Вонь улиц ударила мне в лицо – густая, пропитанная запахом кислой земли, навоза и влажных камней. Моей земли. Моих камней.
Ноги сами уносили меня вдоль кривой стены соседского хлева. Здесь, в трех шагах от мельникова порога, был пролом в заборе, прикрытый старенькой лодкой.
За спиной грохот, топот, приглушенные крики: «куда?» «В переулке ловите!». Я нырнула в пролом, цепляясь подолом за сухую щепу. Оказавшись в чужом, заросшем лебедой огороде, я снова прислушалась к звукам. Сердце мое колотилось не от страха, а от неестественной тишины внутри. Но сейчас, пока во мне тихо – я невидима для боли, а значит смогу трезво думать.
Я ползла, прижимаясь к сырой земле, используя каждую тень, как укрытие от глаз. Крики доносились ото всюду и их становилось всё больше. Они метались вокруг дома мельника словно слепые лисы в курятнике. Чей-то голос совсем близко рявкнул: «сараи осмотрели. Нету её там!»
Я даже дышать перестала, вцепившись ногтями в сырую землю, моля мысленно у неё укрытия. Во рту и в носу стоял запах этой самой земли – горькой и родной. И вот сейчас я должна была проститься. С этим запахом, который так ненавидела. С этим мерзким звуком калитки, которую мать обещала смазать, но так и не смазала.