Шаги за забором удалились. Не теряя ни минуты, я кинулась бежать и уже во весь свой рост. Отдаваясь на волю скорости и знакомства с каждым камнем. Каждый пролетающий мимо взгляда ориентир был вехой моей старой жизни. И теперь я неслась мимо них, будто мимо надгробий.
Западная стена. Она выросла передо мной, серая и обветшалая. Частокол тут действительно сгнил, а несколько кольев было и вовсе вывернуто. Через пролом видно не поле и дорогу, а край. Темная полоса Леса Межей. Та, за которую даже самые смелые не отважились ходить.
Сзади, со стороны улиц, донёсся новый, организованный рёв. Собрались. Решили искать по-настоящему. Времени у меня было всё меньше.
Я в последний раз обернулась. Мне почудилось, что где-то там, из трубы нашего дома шел дымок. Прямой, тонкий, как жизнь, которую теперь мне надо оставить. Прости, мама.
Я перелезла через стену.
Ноги встретили уде не каменные дорожки, а сырую подошву болотистого края. Лес начинался не сразу, а вот этой каймой топей и чахлых ольх. Словно природа сама не решалась шагнуть в Околье окончательно.
Я не пошла вглубь. У меня не оставалось сил, да и чаща сулила гибель от голода или тварей. Я поползла вдоль стены. На запад. Туда, куда всегда показывала мать, сплевывая через левое плечо три раза: «там Нелги. Туда ходить – только правду у кромки озера говорить. Тебе оно надо? Узнает кто – бед не оберешься».
А мне было надо. Я уже была в беде. А мне нужно было найти место, где законы Городков не действовали. Где я могла перевести дух и понять, как не умереть в первую же ночь от голода. Озеро хоть воду дать могло. И, как шептались в городе, хоть какую-то защиту – духи таких мест давно в озере не жили (с тех пор, как люди стены возвели. Говорят, что они тогда в городские озера и пруды переселились, чтобы там за водами приглядывать).
Спустя какое-то время, я уже шла во весь рост, спотыкаясь об корни, обжигая лицо и руки ветками. Платье цеплялось за всё подряд, рвалось и впитывало болотную сырость. Во мне, на удивление, стояла всё та же тишина, но теперь она начала казаться хрупкой, как тонкий лёд. Её грозила навсегда прервать животная усталость.
я шла и шла, глядя лишь себе под ноги, пока не увидела перед собой чистую воду. То самое озеро. Нелги лежала передо мной, словно потускневшее зеркало, в которое смотрелось ночное небо. Вода казалась почти черной и неподвижной, лишь у самого берега слегка вздыхая.
Я, затаив дыхание, упала на колени у самой кромки, жадно зачерпывая холодную воду двумя ладонями. Она казалась горькой – словно память о том, что в неё сбрасывали.
И тут ветер донёс до меня какие-то отзвуки. Резкие и человеческие. Запах пота, крови и той самой боли, что пахнет как раскрасневшийся металл в кузницах.
Я на мгновение замерла. Неужто кто-то шёл за мной по пятам?!
Из-за огромного валуна, лежащего у воды, словно надгробия какому-то исполину, послышался стон. Не человеческий. Походивший на звук израненного зверя, когда у него сил даже на рык не остаётся. После выглянула и тенью она выползла из-за камня медленно, опираясь на него. Мгновение и тень упала у камня на песок в десятке шагов от меня.
Это был мужчина. Одежда его была простая, но вся казалась изодранной, в пыли темных пятнах. Кажется бедняга не видел меняю я видела, как губы его безмолвно шевелились. Он сжимал руку на груди, заставляя одежду натягиваться до предела. Я подползла поближе, разглядев на шее у него пульсирующую синеву. Страшную выпуклость, о которой нам только рассказывали те, кто мостников своими глазами видел. Узел боли. Переполненный, готовый лопнуть и убить носителя.
Мостник.
Он был кончен. Боль выжимала из него всё, а до мест сброса, должно быть, было ещё далеко (обычно у городов таких мест никогда и не бывало: болото по ту сторону Леса Межей, в самом лесу, где-то в глубине да в Северных пустошах, куда не так уж и просто добраться). Или он сбился с Дорог. И теперь эта боль разрывала его изнутри, не находя выхода.
Как только я подползла к нему ближе, парень вдруг резко поднял голову. Его взгляд. мутный от агонии, наткнулся на меня. В нём не было вопроса. Не было даже осознания, что за существо перед ним сидит. Был только животный инстинкт цели. Он увидел возможность, в которую можно было излить этот яд.
Парень зарычал хрипло, глухо. Рванулся ко мне, не вставая, почти ползком. Его рука, сведённая судорогой, протянулась, чтобы впиться в меня.