Но теперь я слышала что-то иное. Не просто расчёт, а отчаяние того, кто знает – он лишь точный инструмент в руках незримого ремесленника. И как только его он перестанет быть нужным, то он перестанет быть вообще.
Так мы и сидели в тишине по разные стороны костра. Никто из нас не решался вообще говорить после такого.
- спи уже… - вдруг произнёс Идан, словно разрешая мне это действие. – завтра дорога. А я… посижу. «со своей дорогой».
Парень вновь уставился на пламя костра, будто в углях плавились все его воспоминания до избрания его мостником. Вопреки усталости, меня пронзило острое любопытство.
- а ты? Спать не собираешься?
Он ответил не сразу. Лишь беззвучно, одними губами, усмехнулся.
- мне не стоит спать.
- почему это? Всяко живому существу полагается спать… - не отставала я, уже чувствуя, что снова лезу не в своё дело, но не в силах обуздать своё любопытство.
Идан тяжело вздохнул, и вздох этот был похож на стон изнурённого тяжким трудом зверя.
- потому что когда мостник спит, спят и его стены. А стены мои – это то, чем я боль запираю. И тогда она… выходит. Находит меня. В снах. Не моих снах. – Он снова взглянул на меня глазами, в которых не было страха. Лишь усталое предвкушение ужаса. – я вижу лица тех, кому помогал. Слышу их крики. И чувствую все их раны. Как свои.
Мостник снова замолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри.
- Потому на «путях» мы не спим. Пьём всякую байду… по типу «бессоника». Честно говоря, гадость редкостная. Аж глаза выедает. Но эффект от него - что надо. – парень пошарил рукой у пояса, достав небольшой пузырёк. – Запаса как раз до Пределов хватит. Так что спи спокойно, Яра. Мои ужасы до тебя не доберутся. У нас с ними… свой Договор.
Идан сказал это с такой ледяной, привычной к этим мукам простотой, что у меня по спине пробежалась волна мурашек. «Он договорился со своими кошмарами»… как договариваются с неизлечимыми хворями – не надеясь их победить, лишь отодвигая на время.
И я смотрела на него – этого «Идущего», который не мог остановиться, потому что даже малейшая остановка значила для него встречу со всем тем, что он носил в себе. И впервые во мне зародилась крупица понимая, что его одержимость живой тишинницой – это не спасительный бред, а попытка найти хотя бы проблеск минутной свободы. Попытка найти место, где его стены наконец рухнут, и не станет боли, а будет просто… ничего.
Я не нашла слов, а может больше даже и не пыталась их найти. Всякий раз, открывая рот, я ранила его словами. Лишь сильнее обняла свои озябшие плечи руками и прикрыла глаза. Но несмотря на всю усталость сон никак не шёл. Я слышала, как мой спутник через какое-то время встал, плеснул воды из фляги в маленькую походную чашу, а после вылил содержимое пузырька, шёпотом выругавшись. Один быстрый звук глотка, сдавленный кашель в рукав и снова ругань. Но теперь на вкус той дряни, что ему пришлось выпить.
А затем наступило абсолютное спокойствие. Он больше не шевелился. Просто сидел, бодрствуя, охраняя тонкую границу между миром и тем, что в себя пустил.
А я лежала и думала, что моя пустота, мой «дар» внезапно показался мне чем-то благим. У меня не было стен, которые в любой момент могли рухнуть. Не было призраков прошлого, с которыми нужно было договариваться.
И тут, словно укор, в памяти всплыло лицо матери. Не яркое, не сжимающее сердце, а совсем тусклое, будто увиденное сквозь толщу десятков лет. Я знала, что я должна тосковать по ней. Что где-то под слоем этого ледяного спокойствия, должна быть растёрзанная, кричащая рана разлуки. Но всего этого не было. Были лишь тихая, плоская печаль, как по умершему родственнику, о котором уже и мало что помнишь.
Мой «дар» забрал и это. Не только боль от изгнания, но и остроту любви. Оставив лишь тень от чувства, воспоминания о том, что когда-то было мне очень дорого. Я не выбирала, что растворять. Моя прореха просто поглощала все чувства. И сейчас, чувствуя рядом присутствие Идана, который нёс в себе всю полноту чужих страданий, я с ужасом понимала, что несу в себе абсолютную пустоту своих собственных.
Мы были двумя сторонами одной монеты. И оба мы теперь уж мало походили на настоящих людей.
Я закрыла глаза крепче, пытаясь протолкнуть сквозь толщу своей тишины хоть одну острую мысль о матери. Проронить хотя бы одну слезинку. Но ничего не приходило. Только тихий звон пустоты внутри, всё тот же, что и после узла Идана. Дыра от любви или дыра от боли. Одно и то же